Страница 82 из 92
Эля была эмоционально вымотана, и, беспокоясь о ребёнке, приказала себе успокоиться. Она прошлёпала на кухню, налила стакан тёплого молока и выпила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно стекает вниз, чуть-чуть унимая ту ледяную дрожь внутри. Потом забралась в постель и натянула одеяло до самого подбородка, будто это был не кусок ткани, а щит, способный удержать снаружи все невысказанные слова, все обиды и все эти тяжёлые взгляды.
Но сон не шёл. Она всё время прислушивалась к каждому шороху: к отдалённому шагу у крыльца, к скрипу половиц, к далёким голосам, которые доносились сквозь приоткрытое окно. Ей казалось, что вот‑вот дверь распахнётся, Скорпион ворвётся обратно, и бесконечная буря между ними никогда не утихнет. В воображении она уже видела эту сцену: он снова что-то высказывает своим холодным язвительным тоном, она ответит, и всё закрутится заново, как сломанная карусель, от которой невозможно сойти.
Но шаги не приближались. Голоса становились тише, будто растворялись в ночном воздухе, смешиваясь с шелестом листвы и далёким уханьем ночной птицы. И постепенно напряжение в груди начало слабеть, уступая место тяжёлой, выматывающей усталости, такой, что сопротивляться ей уже не было сил. Это была не просто усталость от дня, а изнеможение от того, сколько всего пришлось удержать внутри, сколько раз проглотить слова, чтобы не сорваться.
В какой‑то момент Эля перестала вслушиваться. Мир вокруг стал мягче, звуки — дальше, а мысли — медленнее, будто кто‑то убавил громкость у самой реальности. И наконец её сморил сон. Он пришёл тихо, без предупреждения, накрыл её, как тёплое одеяло, и на несколько часов забрал с собой все тревоги, оставив только тишину и ощущение, что, возможно, завтра будет чуть легче.
И даже если не легче, то хотя бы чуть спокойнее. Хотя бы на одну чашку утреннего чая.
Глава 35
Совершенно ошарашенный Скорпион сидел в гостиной Рокко Гонсалеса.
«Ребёнок. Это невозможно». В голове снова и снова щёлкало, как сломанный механизм: у него же стоял противозачаточный имплант. Но тут же другая мысль гасила этот слабый аргумент: Эля не стала бы врать. Он знал это так же твёрдо, как знал, что солнце встаёт на востоке. Она не стала бы водить его за нос, особенно по такому важному вопросу.
— Ну что, счастлив? — Алор сел рядом с ним на диван, пока Рокко с театральной торжественностью накрывал «поляну», расставляя тарелки и стопки так, будто готовился к приёму послов, а не к посиделкам двух измученных мужчин. — Ты её расстроил. Сильно.
Скорпион поднял на него тяжёлый взгляд.
— Я же не знал…
— А тебя и не было рядом, чтобы узнать, — спокойно, без нажима, но оттого ещё больнее произнёс Алор.
«Эля вынашивает моего ребёнка». Скорпион снова попытался донести эту новость до своих всё ещё находящихся в шоке мозгов, словно пытался втиснуть огромный корабль в узкую бухту: не влезало, цеплялось, скрежетало.
— Зря ты ей всего наговорил, — продолжил Алор, чуть наклонив голову, будто взвешивал каждое слово, чтобы не ранить ещё сильнее, но и не дать Скорпиону спрятаться за гордостью. — Я и раньше слышал о глупых поступках, но твой — самый отстойный. Ты хоть и можешь победить меня в драке, но в битве умов я бы сделал тебя на раз. Снимай куртку, давай выпустим твою лирран.
Оцепенев, Скорпион кивнул и машинально стянул куртку. Ткань соскользнула с плеч, будто вместе с ней он пытался сбросить и ту тяжесть, что давила на грудь. В груди ворочалось что‑то тяжёлое, колючее — словно внутри сидел зверь, который скребся, рвался наружу, толкал его: «Иди. Сейчас. Прямо сейчас. Поговори. Проси прощения».
Но не представлял, с чего начать. Его угораздило наговорить ей гадостей, затеять драку… Дерьмо! Она его не простит.
«Может, сразу вручить ей Астраэллуру?» — мелькнула отчаянная мысль. Этот цветок значил больше, чем любые клятвы: он говорил о верности, о том, что ты выбираешь одного и навсегда. Но Эля не ксикорианка. Она примет это как обычный подарок, как красивый цветок, не видя всей глубины, всей тяжести этого жеста.
Он как‑то рассказывал ей, что значит дарение цветов по традициям ксикорианцев, но у Эли как у землянки это был лишь жест по любым поводам. Ей нужны слова. Много слов.
Скорпион стиснул кулаки. Она их любит — слова. Ведь по профессии она психолог, земная, человеческая, и для неё смысл прячется не в символах, а в том, как ты формулируешь свою боль, как признаёшь ошибки, как говоришь: «Я был неправ. Я всё испортил. Прости».
Как по её, по‑земному, по‑человечески выразить всё, что он к ней чувствует? Как объяснить, что эта ревность, эта ярость не потому, что он ей не доверяет, а потому, что мысль о том, что её может не быть рядом, режет его изнутри острее любого клинка?
Скорпион откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, когда Алор положил тяжёлую ладонь на его предплечье, туда, где под кожей вилась татуировка. Потом он опустил голову, упёршись подбородком в грудь. Он был сам себе злейшим врагом: каждый раз, открывая рот, будто специально пытался оттолкнуть женщину, которую любил, выбирая именно те слова, что причинят ей боль.
«Необходимо найти способ всё сделать правильно», — твердил он себе, стискивая зубы. Гнев и боль сжимали грудь: всё, что касалось Эли, он делал неправильно. Возможно, он и не заслужил её, но так сильно её хотел, что от одной мысли о том, что может потерять её навсегда, становилось горько до тошноты.
Он крепко зажмурился. Нужно всё хорошенько обдумать и найти способ исправить тот беспорядок, который устроил из‑за своего характера и ревности. «Ребёнок. Эля ждёт от меня ребёнка». Он ощутил, как в груди распространяется жар — не от лирран, а от самой этой мысли, горячей и живой. И выпустил энергию, заметив, как Алор прикрыл глаза, принимая её, а на его лице проступило блаженное облегчение.
— Ты настоящий энергетик, Скорпион, — наконец проговорил Алор, убирая руку и чуть встряхивая кистью, будто сбрасывая остатки чужой силы.
— Расскажи всё, — прохрипел Скорпион. И Алор рассказал: про клинику, про ксикорианскую кровь, которая наполовину в нём течёт и, которая пригодилась для наблюдения беременности Эли. Рассказал даже о том, что летал на Аэлуру и разговаривал с матерью. Назвал имя отца. Скорпион о нём не слышал, но предложил как-нибудь слетать на Кси-Аар и разыскать его, но Алор наотрез отказался.
— Ты не должен был так говорить с ней, — тихо, но твёрдо сказал Алор после того, как их разговор вновь вернулся к Эле. — Она удивительная. Она носит твоего ребёнка и страдает. Ты понимаешь, что Эля — чудо?
Скорпион резко повернул голову и свирепо посмотрел на него.
— Конечно, знаю!
— Но ты оставил её, не дал надежды, а она продолжала надеяться, что ты появишься когда-нибудь, чтобы сообщить тебе о ребенке. Она не утаила бы от тебя, — Алор покачал головой. — Я бы ничему не позволил встать на моём пути, и уж точно не своему страху, если бы мне выпало счастье найти женщину, подобную ей, которая бы обо мне заботилась. Я бы рискнул всем ради любимой женщины.
— Ты в неё влюблён? — голос Скорпиона прозвучал глухо, как удар камня о камень.
Алор опустил взгляд, помолчал секунду, будто решал, стоит ли обнажать эту часть себя, и наконец кивнул.
— Да. Но наша связь не переросла в аэлорские чувства. Если бы она позволила… Но она выбрала тебя. И Эля не допускает отношений с двумя мужчинами. Для неё всегда будет только один.
— И я не допускаю, — процедил Скорпион, и в этом звуке было столько собственничества, что даже воздух в комнате будто стал плотнее. — Так что смирись, Алор, и найди себе кого‑то другого. Эля моя. И она носит моего ребёнка. У неё будет только я, и никто больше.