Страница 80 из 92
Скорпион чуть прищурился, поднялся с кресла одновременно с Элей и шагнул к Алору, сокращая дистанцию до опасной черты.
Алор не сдвинулся с места. Лишь чуть приподнял бровь и, будто назло, обвил Элю хвостом — лёгким, но отчётливо собственническим жестом. Этот намёк не укрылся от Скорпиона: он тихо, низко зарычал, и звук этот был страшнее любого крика, в нём слышалась ледяная ярость, готовая вырваться наружу.
Скорпион схватил Алора за рубашку и жёстко оттолкнул, так, что тот слетел с крыльца и приземлился на траву, взметнув облако сухой пыли.
Элю сразу же захлестнул холодный, липкий, сковывающий страх. Она отступила назад и упёрлась спиной в стену рядом с дверью, будто надеялась, что твёрдая поверхность удержит её, не даст рухнуть.
Но Алор не остался лежать. В мгновение ока он вскочил и рванул вперёд, лоб в лоб встречаясь со Скорпионом.
— Ты прикоснулся к ней! Ты сделал ей ребёнка! — рявкнул Скорпион и врезал Алору кулаком в лицо.
Тот пошатнулся, приземлился на задницу, зарычал и попытался подняться, но Скорпион, развернувшись, ударил его в грудь — резко, точно, без жалости. Алор опрокинулся спиной на траву, тяжело дыша, но даже сейчас в его взгляде не было страха, только упрямое нежелание сдаваться.
— Перестаньте! — крикнула Эля, голос её дрожал, но в нём звенела сталь. Она попыталась спуститься с крыльца, чтобы добраться до Алора, в панике думая, что ему досталось слишком сильно, что он не встанет.
— Держись подальше, — бросил Скорпион, уже не рыча, а тихо, почти мягко, и от этой мягкости ей стало ещё страшнее. — Тебе лучше не вмешиваться, Эля.
Она застыла, будто её приковали к месту. Это было неправильно стоять в стороне и смотреть, как двое мужчин, каждый по‑своему дорог ей, пытаются уничтожить друг друга. Кто‑то обязательно пострадает.
Алор дёрнул хвостом, издал низкий, утробный рык и снова кинулся на Скорпиона. Эля в ужасе смотрела, как они идут друг на друга — два хищника, ослеплённых яростью, не видящих ничего, кроме врага.
Скорпион снова ударил Алора в лицо, а следующим ударом заставил его упасть на живот. Алор зарычал, но не поднялся. Он лежал, тяжело дыша, и только кровь, стекавшая из рассечённой губы, говорила о том, сколько силы вложил Скорпион в эти удары.
Скорпион тяжело дышал, грудь вздымалась, а в глазах всё ещё полыхала ярость — дикая, неукротимая, сжигающая изнутри.
— Ты думал, что сможешь уберечь её? — прорычал он, нависая над Алором. — Да ты даже не в состоянии защититься от меня!
Алор поднял голову. Лицо его было искажено болью, но взгляд оставался ясным. Он повернул голову и посмотрел на Скорпиона.
— Ты расстроен и ведёшь себя безрассудно, — произнёс он спокойно, и в этом спокойствии было столько силы, что даже Скорпион на миг замер.
И тут тишину разорвал новый голос — бодрый, насмешливый, будто нарочно не вписывающийся в эту сцену ярости и боли.
— А что тут у нас происходит⁈ — раздался возглас, и все одновременно обернулись.
К ним направлялся Рокко Гонсалес, держа в руках что‑то объёмное, вкусно пахнущее и подозрительно похожее на целую корзину снеди. Он поправил цилиндр, затянулся сигарой и выпустил в сторону густую сизую струю дыма — не грубо, а с этакой небрежной театральностью, словно хотел добавить сцене ещё один слой абсурда.
— Ба… да неужели у нас гости? — протянул он, широко улыбаясь, будто не видел ни ссадин, ни ярости, ни застывшей в ужасе Эли. — И судя по мордам, вечеринка уже началась без меня.
— Это ещё кто? — прорычал Скорпион, глядя на Рокко так, будто готов был снести и его одним ударом, если тот сделает хоть шаг ближе.
— Рокко Гонсалес, собственной персоной, — Рокко щёлкнул каблуками, слегка поклонился и снова затянулся. — А ты, стало быть, тот самый легендарный Скорпион. Слышал, ты умеешь портить настроение одним взглядом. Рад, что слухи не врут, я люблю, когда легенда соответствует упаковке.
Мужчины смотрели друг на друга: Рокко — с привычной насмешливой полуулыбкой-оскалом, будто оценивал, насколько этот ледяной воин годится для хорошей истории, а Скорпион — с холодным недоумением, будто пытался понять, как в эту сцену вообще затесался этот нелепый мужик в цилиндре, который ведёт себя так, словно драка — это просто фоновый шум.
Рокко перевёл взгляд на Элю, подмигнул ей и чуть склонил голову:
— Не волнуйся, детка, я тут. Сейчас мы всё уладим. Или хотя бы сделаем вид, что уладили для душевного спокойствия.
Он шагнул вперёд, поставил корзину на ступеньку и развёл руками, будто собирался дирижировать не оркестром, а самой этой безумной ситуацией.
— Итак, господа бойцы, предлагаю перемирие. У меня тут пирог с пряной ветчиной, три вида сыра и бутылка вина, которое, по заверениям продавца, «способно примирить даже двух вольфиан». Так что давайте сначала поедим, а потом уже будем выяснять, кто кому что должен.
Тишина повисла над двором, но теперь она была другой — не звенящей от напряжения, а насторожённой.
Скорпион посмотрел на Элю тёмно‑фиолетовыми, почти чёрными глазами. Он тяжело дышал, и эта звериная ярость, клокотавшая в нём, вдруг стала чем‑то осязаемым — она висела в воздухе, царапала кожу, заставляла сжиматься от страха. Эля никогда не думала, что испугается его, особенно после всего, что было между ними. Но она ошибалась. Сейчас она была в ужасе.
— Я знал, что тебя тянет к Алору, — процедил он, и в каждом звуке звенела не просто ревность, а что‑то гораздо более острое, будто сама реальность треснула по шву, обнажив тёмную, неровную изнанку. — Но не думал, что ты прыгнешь к нему в постель сразу после того, как мы…
Он оборвал фразу резко, будто откусил собственное слово, чтобы не дать ему отравить воздух между ними. Но яд уже был выпущен — тяжёлый, едкий, он повис между ними, разъедая всё, что они успели выстроить, превращая хрупкие воспоминания в горькую золу.
— Мне послышалось, или ты только что намекнул, что я — шлюха⁈ — вырвалось у неё, и голос прозвучал чужим, надломленным, полным ярости и боли.
Эля сжала руки так, что побелели костяшки пальцев, ей казалось, если она хоть немного ослабит хватку, то рухнет, рассыплется на осколки прямо здесь, на полу.
«Скорпион верил, что ребёнок от Алора» — эта мысль ударила в висок, как ледяной осколок, острый и безжалостный. Она открыла рот, чтобы растолковать, что всё не так, что он всё перепутал, всё исказил в своей голове, перекроил правду под свою боль. Но слова застряли в горле — тяжёлые, горькие, они царапали изнутри, не желая выходить, будто боялись, что, прозвучав, только разожгут пожар.
Она смотрела на него и боролась со слезами, которые рвались наружу, обжигая глаза, царапая изнутри. В груди всё сжималось, как от жёсткого, точного, в самое сердце от удара. Но теперь после его слов она была не просто рассержена, она была в бешенстве, и эта ярость давала ей силы.
Она сбежала по ступенькам с крыльца, размахнулась и влепила ему пощёчину. Звук раздался в тишине, как выстрел, и на секунду заглушил даже их тяжёлое дыхание.
— Ублюдок! — прошипела она, и в этом шёпоте было столько горечи, что он прозвучал страшнее любого крика.
— Ух… — передёрнулся Рокко, будто случайно попал на генеральную репетицию трагедии. — Уж я‑то знаю тяжёлую женскую руку. Сочувствую тебе, парень. Меня как‑то моя бывшая так припечатала, что я три дня жевал только суп — челюсть не разжималась. Так что ты ещё легко отделался.
Эля стояла, тяжело дыша, и смотрела на Рокко так, будто пыталась понять, всерьёз он это или просто пытается заткнуть брешь в реальности своим бесконечным трёпом.
А Рокко лишь подмигнул ей и с удовольствием затянулся сигарой.