Страница 72 из 92
— Всё в порядке. Ребёнок действительно крупный, но развитие идёт строго по графику. Никаких отклонений.
Эля выдохнула, и тревога, собравшаяся в тугой комок, медленно распуталась. А потом её вкусовые пристрастия устроили настоящий бунт: сегодня ей отчаянно хотелось песочного печенья и шоколада, через час — чего-нибудь острого, а следом — мороженого. Её штормило от одного желания к другому, но, к счастью, тошнота и изжога наконец отступили, словно организм решил: «Раз уж я так много требую, пусть хотя бы желудок будет спокоен».
Однажды Алор, сидя рядом, осторожно приложил ладонь к её животу, будто прислушиваясь к чему-то едва уловимому.
— А вдруг проявится лирран, — тихо сказал он, вспоминая особенности ксикорианцев, у которых рождались дети с особыми способностями, как у Скорпиона. — Вдруг появится тот самый внутренний ритм…
Но ничего такого он не почувствовал. И Эля неожиданно обрадовалась:
— Значит, земные гены взяли верх. Пусть будет просто ребёнок. Обычный, шумный, упрямый и очень любимый.
Эти месяцы стали для Эли самыми счастливыми и спокойными за долгое время. Работа шла гладко, дом обретал уют, а рядом были те, кто не давал ей чувствовать себя одинокой.
Вечером, когда они с Алором сидели на диване и смотрели какую-то передачу, где показывали виды далёких планет, Эля вдруг тихо сказала:
— Слетай на Аэлуру. Не только чтобы повидать родных, но, и чтобы наконец поговорить с матерью. Может, она знает что-то, чего не знает даже доктор. Что-то про ксикорианские особенности… Вдруг это поможет нам лучше понять, чего ждать.
Алор сначала нахмурился, будто сама мысль о возвращении на родину царапала что-то внутри.
— Не хочу оставлять тебя сейчас.
— Ты не оставишь, — мягко возразила Эля. — Мы подождём. И Рокко будет рядом. И Мурлыка и Нарцисса. И доктор Каэль всегда на связи. Да и я не одна. Просто… мне кажется, тебе важно это сделать. Для себя.
Они долго обсуждали это, взвешивая все «за» и «против», и в конце концов договорились: как только Рокко вернётся из своей «медовой» поездки, Алор улетит. Чем больше проходило времени и чем быстрее рос ребёнок, тем сильнее Эля хотела быть готовой к любым сюрпризам. А вдруг мать Алора скажет именно то, что им так нужно услышать?
Через сутки Алор сел на корабль и улетел. Эля и Рокко стояли на посадочной площадке и махали ему, пока его корабль не растворился в небе. Теперь Эля ждала его возвращения.
И она действительно ждала. Не с той изматывающей тревогой, которая сжимает грудь до боли, а с тихой, упрямой надеждой: Алор вернётся. Привезёт не просто слова, а ответы. А пока рядом есть Рокко, Мурлыка, Нарцисса и этот бесконечный шум моря — она справится.
А вечерами… когда оставалась порой одна, она часто ловила себя на том, что, едва положив ладонь на живот, тут же думает о Скорпионе и эти мысли обжигали, как резкий порыв ветра. В груди поднималась злая, колючая волна: ей хотелось, чтобы он всё узнал. Чтобы вдруг понял, что где-то там, на другой планете, растёт его ребёнок, и эта мысль перевернула бы в нём всё. Хотелось, чтобы он хоть что-то сделал, что доказывало бы: он не забыл её.
Но вместе с этим желанием росла и другая тяжесть — обида, густая и упрямая, которая оседала где-то под рёбрами и не хотела уходить. Три месяца. Три долгих месяца, за которые он ни разу не дал о себе знать. Ни намёка, ни тени интереса. И чем дольше тянулось это молчание, тем яснее становилось: у него просто не было желания. Не было влечения. Не было потребности узнать, как она, жива ли, счастлива ли, справляется ли.
— Ничего. Мы не будем ждать того, кто не хочет приходить. У нас есть Алор, который не спрашивает, нужна ли помощь — он просто делает. Есть Рокко, который готов закормить нас, лишь бы ты и я не грустили. Есть Мурлыка и Нарцисса, и их цветы, и этот дом, который теперь наш. Этого хватит, — шептала она в темноту, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от той самой горькой силы, которая появляется, когда признаёшь: кто-то сделал свой выбор, и этот выбор — не ты.
Она глубоко вдохнула, стараясь унять эту колючую бурю внутри, и снова положила руку на живот.
— Ладно, — тихо сказала Эля, уже не в темноту, а своему ребёнку. — Пусть он не знает. Пусть он не хочет. Но ты будешь знать, что тебя хотели. Что тебя ждали. Что о тебе думали каждую минуту. Этого достаточно.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала, прислушиваясь к тишине дома, и думала, что, возможно, самое трудное — это не ждать ответа от того, кто молчит. А научиться не позволять этому молчанию определять твою ценность. И с каждым днём она училась этому чуть лучше.
Глава 32
Две недели пролетели незаметно, будто кто‑то чуть подкрутил ход времени. Дни стали мягче, словно подстраивались под новый ритм Элиной жизни.
Утро неизменно начиналось с лёгкого касания живота и шёпота: «Ну что, сегодня опять будем покорять мир?» И мир будто отвечал: новыми клиентами на работе, солёным ветром во время прогулок, мудрыми, а порой уморительно обстоятельными изречениями Мурлыки по вечерам.
Рокко тем временем взял на себя роль хранителя спокойствия: то приносил пряный чай «для душевного равновесия», то вдруг решал, что садик срочно требует перепланировки «в терапевтических целях». А чаще запирался в мастерской и собирал дроида‑няньку. Эля порой улыбалась без причины, просто оттого, как уютно всё складывалось.
Одним из вечеров, она медленно, не спеша шла по набережной позволяя прохладному ветру играть с прядями волос. И остановилась у самой кромки воды, глядя, как тёмная гладь ловит и перекатывает отблески фонарей, будто стеклянные бусины. Ветер приносил запах моря, жареных орешков и далёкого города — простые, земные запахи, которые сейчас казались ей самыми дорогими. Где‑то вдалеке смеялись дети, и этот смех, лёгкий и беззаботный, ложился на сердце не уколом, а тихой радостью.
— Простите… можно я постою тут с вами немного? — раздался тихий голос совсем рядом.
Эля обернулась. Перед ней стояла красивая девушка с золотистой кожей и глазами, похожими на лесное озеро. Её пальцы теребили край накидки, а на щеках играл румянец, будто она только что бежала по набережной и никак не могла отдышаться.
— Конечно, — улыбнулась Эля. — Тут красиво. Особенно когда сумерки ложатся на воду и всё вокруг будто замирает на мгновение.
Девушка кивнула, не решаясь сразу заговорить. Она смотрела то на воду, то на небо, то снова на воду, будто искала в отражении нужные слова. Наконец глубоко вздохнула и тихо сказала:
— Меня зовут Мираэлла. Я живу в начале линии во втором доме. Приехала погостить к родственникам.
— А меня зовут Эля. Я живу вон там, — обернулась она, указывая на свой дом, чьи окна светились тёплым вечерним светом.
— А я знаю, — смутилась Мираэлла. — Я вас часто вижу здесь… одну или… или в компании с Алором.
Эля взглянула на неё чуть пристальнее, но без настороженности, скорее с тихим любопытством.
— Вы знаете его?
— Да, — закивала Мираэлла, сцепив пальцы, и заговорила быстро, будто слова рвались наружу: — Он меня как‑то выручил. Я заблудилась. Только приехала и не могла найти дом дяди. Было уже совсем поздно, фонари горели редко, а тени будто становились всё длиннее и темнее. Я так перепугалась, что даже дышать стало тяжело. А тут Алор… Он помог мне и проводил до дома.
Её голос дрогнул. Дальше она говорила тише, будто стеснялась собственных воспоминаний:
— С тех пор я иногда жду, что он снова появится здесь, на набережной. Мы часто гуляли вместе, но в последнее время он перестал сюда приходить. А Алор… он… с ним всё хорошо? — спросила она почти шёпотом, будто боялась услышать «нет».