Страница 71 из 92
И началось. Рокко командовал: «Сначала вот это, оно самое сбалансированное!», Алор невозмутимо накладывал себе по второй порции, а Эля, стараясь выглядеть достойно, пыталась одновременно и насладиться едой, и не выдать, что её организм впервые в жизни сталкивается с таким объёмом заботы.
Пару часов спустя Эля сидела в гостиной Рокко на диване, откинувшись на подушки так, будто её только что вынесли с поля боя. Алор, стараясь не улыбаться слишком явно, нежно гладил её по спине.
Эля бросила взгляд на Рокко: тот сидел на полу, и маниакально изучал по голограмме всё, что прописал доктор насчёт питания и витаминов. Его брови хмурились, пальцы скользили по виртуальным строкам, а время от времени он бормотал что-то вроде: «Так, железо… фолиевая… а вот тут написано „ограничить кофеин и мак“, но это же жестоко!»
И пока Рокко и Алор это всё изучали, Эля сидела с несчастным видом, потому что её желудок устроил настоящую истерику: он будто спорил сам с собой, то ли требовать ещё кусочек того странного, но вкусного пирога, то ли объявить бессрочный протест против любых дальнейших экспериментов. Она держалась изо всех сил: будет оскорбительно, если двое мужчин увидят, как она прощается с ужином, который приготовил Рокко.
Наконец Рокко поднял глаза, сияя так, как будто только что расшифровал древний манускрипт:
— Всё! Я составил идеальный рацион! Никаких резких движений, никаких стрессовых продуктов. Только мягкая, заботливая еда.
Эля тихо застонала, но не от отчаяния, а от переизбытка чувств:
— Рокко, если ты сейчас скажешь, что завтра у меня завтрак из пророщенных зёрен и утренней росы, я тебя обниму… и одновременно буду плакать.
Рокко на секунду задумался, потом решительно потряс голограммой:
— Ладно, росу вычёркиваем. Но зёрна остаются. Зато я добавлю к ним каплю мёда. Это будет называться «Заботливый старт».
Алор, не выдержав, фыркнул:
— Ты превращаешь диету в поэму.
— А как же иначе? — возмутился Рокко. — Еда должна вдохновлять! Должна говорить: «Ты не просто ешь — ты строишь будущее!»
Тут Эля вдруг выпрямилась, прищурилась и неожиданно хихикнула:
— Знаешь, Рокко, у меня есть встречное предложение. Давай назовём мой сегодняшний ужин «Испытание на прочность». И пусть оно будет единственным в своём роде. А завтра… ну, пусть будет просто каша. Обычная. Без миссии. Без философии. Просто каша, которая не смотрит на меня с ожиданием великих свершений.
Рокко прижал руку к сердцу, будто его ранили в самое кулинарное чувство:
— Обычная каша… Ты просишь невозможного. Но ради тебя я попробую. Хотя бы добавлю туда одну очень вдохновляющую изюминку. Буквально одну.
Эля рассмеялась:
— Договорились. Одна вдохновляющая изюминка. И никаких пророчеств в тарелке.
Алор наклонился к ней и тихо, чтобы слышал только она, сказал:
— Видишь? Всё под контролем. У нас есть план, есть еда… и есть Рокко, который готов превратить любой список витаминов в кулинарный манифест.
Эля прислонилась к его плечу, чувствуя, как тяжесть дня потихоньку сползает, уступая место чему-то тёплому и почти уютному:
— Да. И знаешь, что самое смешное? Я всё-таки съела почти всё. Наверное, это и есть любовь. Или отчаяние. Пока не разобралась.
Алор усмехнулся:
— Пусть будет любовь. К хорошей еде. И к тем, кто её готовит.
Рокко, услышав это, гордо выпрямил спину:
— Вот! Это я и хотел услышать. Любовь к еде — это фундамент. А остальное приложится.
*
Вот в таком духе и пролетели ещё два месяца, будто кто-то незаметно убавил скорость времени, и дни потекли мягче, ровнее. Эля работала, и с каждым днём её уверенность только крепла: клиенты шли один за другим, будто сама вселенная решила, что сейчас ей очень нужна эта маленькая, но такая важная победа чувствовать себя нужной и самостоятельной.
А рядом были Алор и Рокко, которые, кажется, всерьёз возвели заботу об Эле в ранг священного долга. Они оберегали её, кормили, выгуливали по набережной, а ещё «посвящали в искусство» — и если с прогулками и едой Эля была полностью согласна, то к музыкальным вечерам Рокко относилась с осторожным терпением. Он то и дело хватался за гитару и выдавал что-нибудь энергичное, с надрывом и множеством аккордов, от которых у Эли иногда дёргался глаз. Порой ей хотелось просто заткнуть уши и прошептать: «Рокко, я беременна, а не на рок‑концерте», — но она держалась. И даже улыбалась, потому что знала: за этой шумной заботой прячется самое настоящее тепло.
На второй месяц Рокко внезапно исчез на целую неделю — уехал к своей бывшей, чтобы разобраться с какими-то старыми делами. И кухня тут же перешла под временное управление Алора и самой Эли. Алор, хоть и не считал себя великим поваром, подошёл к делу с той самой аэлорской основательностью: закупал продукты, раскладывал их по полкам с почти ритуальной точностью, а потом готовил что-то простое, но сытное. Эля ворчала:
— Я сама могу себя обеспечивать! У меня не только кредиты на карте от центра, у меня ещё и приличная сумма осталась с тех времён, когда командор щедро вознаграждал.
Но Алор только кивал, будто слышал её слова, но внутренне уже принял другое решение и продолжал делать то, что считал правильным.
По вечерам он любил уходить на набережную и прогуливаться в одиночестве — Эля замечала, как в его глазах на мгновение проступает какая-то далёкая тень, будто он прислушивается к чему-то внутри себя. А она в это время сидела на веранде в кресле‑качалке, болтала с Мурлыкой и слушала его мудрые изречения. Мурлыка, к слову, в начале второго месяца неожиданно «ожил» и первым делом сообщил в сознании Эли, что чувствует от неё особые эмоции — не просто радость или тревогу, а целую гамму новых оттенков, словно её внутренний мир стал глубже и сложнее. И Эля, сидя на веранде, рассказала ему всё: и про поездку на Орион-11, про встречу со Скорпионом, про беременность, про доктора, и про свои страхи, и про то, как смешно и одновременно трогательно за ней ухаживают Алор и Рокко.
Мурлыка и Нарцисса тем временем окончательно вернулись в Элин садик. Нарцисса, как всегда, была поглощена своими распустившимися бутончиками, будто каждый из них — это маленькое чудо, созданное лично для Эли. А Мурлыка философски кивал и время от времени вставлял что-нибудь вроде: «Когда в сердце есть покой, даже самый скромный цветок становится произведением искусства». Эля улыбалась: иногда именно такие простые слова помогали ей дышать чуть свободнее.
В начале третьего месяца она встретилась со своим куратором Мови и подробно расспросила обо всех видах поддержки для беременных матерей‑одиночек. Она всё ещё числилась как переселенец, поэтому, помимо заработной платы, получала пособия и это давало хоть небольшую, но очень важную подушку безопасности. От Мови она узнала, что декретный отпуск можно оформить по самочувствию, а при центре есть детский сад — эта новость отозвалась в груди тёплым, почти облегчённым вздохом. Эверия, со всеми её бюрократическими лабиринтами, всё же умела быть заботливой.
Вдохновлённая этими открытиями, Эля выкупила дом, который давно снимала. Теперь она потихоньку занималась перестановкой и мелким ремонтом. Алор помогал ей во всём. Вместе они превратили одну из спален в детскую: пока там было пусто, но в этой пустоте уже чувствовалось будущее — тихий смех, первые шаги, запах молока и ванили.
Дом, который планировал снять Алор пока не освободили, и он продолжал жить у Рокко — говорил, что так удобнее, да и средств ему хватало, чтобы не тропится начать работать.
В середине третьего месяца Эля вдруг заметила, что её живот стал заметно больше, и на мгновение её накрыла волна тревоги: «А вдруг что-то не так? Вдруг ребёнок слишком крупный?» Но доктор Каэль, осмотрев её, спокойно улыбнулся: