Страница 55 из 92
— Будь осторожна и не высовывайся с Эверии, — тихо произнёс он и снова поцеловал её, будто пытался этим поцелуем запечатать в ней свою тревогу, спрятать её от всех опасностей мира.
— Удачи тебе, — в ответ прошептала Эля, и эти два простых слова прозвучали как самое горькое признание: она не могла сказать «не уходи», не могла удержать, не могла даже честно признаться, как сильно её пугает эта секунда, когда он делает шаг назад. Внутри всё сжималось, словно кто‑то медленно выкручивал невидимые нити, связывавшие их. Ей хотелось кричать, умолять, схватить его и не отпускать, но она лишь крепче стиснула пальцы, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы не дать слезам прорваться наружу.
Алор в это время стоял в стороне и не сводил с них взгляда. В них отражалось сразу слишком многое: печаль — от того, что он видел, как тяжело им обоим, принятие — потому что он понимал: между ними есть связь, которую не разорвать ни приказами, ни расстоянием. Он опустил голову, не потому что хотел спрятаться, а потому что знал: сейчас это их момент, их секунда, и он не имеет права в неё вторгаться. Он просто ждал, готовый в любую секунду стать той опорой, которая понадобится Эле, когда Скорпион исчезнет за створками двери.
Скорпион отступил от неё резко, будто сам себя одёрнул, словно если он задержится ещё хоть на миг, то уже не сможет уйти. Он оторвал взгляд от Эли, будто насильно вырвал его, и, не глядя больше ни на кого, быстро развернулся и направился к глиссеру. Каждый его шаг звучал как приговор, как отсчёт, который нельзя остановить.
Эля смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается пустота — холодная, звенящая, такая, что от неё хочется свернуться калачиком и просто дышать, пока она не станет чуть меньше. Она смотрела ему в след, запоминая, как он идёт, как его плечи чуть опущены от усталости, как он на секунду замирает у кабины, будто борется с желанием обернуться, и как всё‑таки не оборачивается.
«Не оборачивайся, — прошептала она про себя, хотя он не мог её услышать. — Если ты обернёшься, я не смогу стоять прямо».
А Скорпион, уже сидя в кабине, на секунду прикрыл глаза, сжимая штурвал так, будто хотел выдавить из металла хоть каплю уверенности. В груди всё горело, и это был не адреналин, не привычная боевая злость, а что‑то куда более острое и болезненное — страх. Не за себя. За неё. За то, что он оставляет её там, где не может быть рядом каждую секунду. Он знал: если сейчас выйдет обратно, если снова коснётся её, он уже не сможет улететь. А улететь было нужно. Потому что только так он мог попытаться защитить её, даже на расстоянии.
Глиссер плавно поднялся в воздух, и Эля всё ещё стояла, не в силах пошевелиться, пока «Тенебрис 7» не превратился в маленькую чёрную точку, растворившуюся в ночном небе. Только тогда она медленно опустила плечи, будто вместе с ним унесло и ту невидимую опору, на которую она неосознанно опиралась все эти дни.
Алор помог Эле забраться внутрь фургона, и они тронулись, колёса зашуршали по бетону, и он сжал её ладонь, крепко, но бережно, словно боялся, что если ослабит хватку, Эля просто растворится в этом шуме.
— Он не обидел тебя? — тихо спросил он.
— Нет, — так же тихо ответила она.
Алор кивнул, но она видела, как он стискивает зубы, пытаясь удержать эмоции. В его глазах мелькала целая буря: облегчение, тревога, и ещё что‑то острое, похожее на ревность, которую он тут же прятал, потому что знал — сейчас не время.
Они приехали на стыковочную платформу. Алор загнал фургон в багажный отсек для грузов своего корабля, затем вместе с Элей они вошли внутрь. Алор направился в рубку к штурвалу, его шаги звучали ровно, но Эля чувствовала, как он сдерживает себя, как старается не спешить, чтобы не напугать её.
Корабль вышел в открытый космос. Станция «Орион‑11» уменьшалась, пока не превратилась в тусклую точку среди звёзд, словно всё, что там произошло, уже становилось историей, чем‑то далёким, почти нереальным.
Эля подошла к Алору и взяла его за руку, пальцы слегка дрогнули, но она не отпустила.
— С тобой всё хорошо? — снова спросил Алор, и в этом вопросе не было настойчивости, только тихая забота, которая иногда бывает сильнее любых клятв.
— Всё в порядке, — тихо сказала она, скорее себе, чем Алору, и провела ладонью по колену, разглаживая несуществующие складки на костюме. — Правда. Просто… слишком много всего сразу. Голова кругом.
Алор не стал ни о чём её расспрашивать. Он просто сел рядом, не слишком близко, но и не далеко — ровно так, чтобы она чувствовала: он здесь, он не уйдёт. И молчал. Не сыпал вопросами, не пытался растормошить её, не делал вид, что ничего не случилось. Просто был рядом.
— Ты в безопасности, — сказал он спокойно, и эти простые слова вдруг прозвучали как самое важное обещание на свете. — Теперь просто отдыхай.
На самом деле Алор всё понял. Ещё когда обнимал её у фургона, он уловил этот едва заметный, чужой оттенок в её запахе, не тот, что бывает после бешеной гонки или вентиляции, а тот, который появляется, когда двое становятся слишком близки. У него внутри всё сжалось, и на долю секунды в груди вспыхнула ревность, острая и нелепая, как удар током. Но он тут же погасил её. Потому что знал Элю. Знал, что если она не говорит, значит, сейчас нельзя. Если прячет глаза, значит, ей нужно время.
И он дал ей это время. Дал ей право молчать.
Вместо этого он перевёл взгляд на панель управления.
— На Эверию, — сказал он спокойно.
Эля кивнула, не поднимая глаз, и прижалась лбом к холодному стеклу. За иллюминатором мелькали огни, размываясь в цветные полосы, и ей казалось, что если смотреть только на них, не моргая, то можно обмануть себя: будто ничего не было, будто она всё та же Эля.
Но она боялась. Боялась того, как легко ей было раствориться в этой близости со Скорпионом, как естественно было оказаться у него на коленях, как правильно звучали его слова: «Я не могу отказаться от тебя». И ещё больше она боялась того, что теперь, спрятав это глубоко внутри, она сама перестанет в это верить.
А Алор краем глаза наблюдал за ней. Видел, как она стискивает пальцы, как старается дышать ровно, как прячет лицо в тени. И понимал: она сейчас строит стену. Не от него. От самой себя. Чтобы не рассыпаться.
Он хотел сказать что‑нибудь лёгкое, чтобы разбить эту тишину, вернуть ту Элю, которая смеётся над опасностями и придумывает дерзкие планы. Но слова не находились. И вместо этого он просто тихо произнёс:
— Если хочешь, можем вообще ни о чём не говорить. Или можем говорить обо всём, кроме сегодняшнего дня.
Эля слабо улыбнулась, и на этот раз улыбка вышла чуть более настоящей.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не спрашиваешь.
— Не за что, — так же тихо ответил он. — Я знаю, когда надо молчать.
Эля ушла в каюту, скинула с себя костюм, парик, будто сбрасывала не одежду, а чужую кожу, которая стала слишком тесной. Потом вошла в душ и долго стояла под водой, позволяя струям смывать не только пыль, но и те чувства, которые было слишком тяжело держать внутри. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что она не позволяла себе назвать слезами.
Им предстояло лететь трое суток, и она надеялась, что они долетят быстро. Ей не терпелось быстрее увидеть Мурлыку и начать работать в центре — окунуться в привычную рутину, где есть чёткие задачи, понятные цели и где можно снова почувствовать себя собой.
Но где‑то глубоко внутри она знала: сколько бы воды ни лилось над ней, сколько бы дней ни летели мимо, один образ всё равно останется с ней — фиолетовые глаза Скорпиона. И Эля знала: часть её уже не будет прежней. И, возможно, не должна быть.