Страница 5 из 92
— Одиночество в такой ситуации — нормальная реакция, — кивнула Эля. — Когда кажется, что тебя не видят, становится тяжело. Но это не значит, что вас не любят. Просто их язык заботы — это предостережения и требования.
Она сделала паузу, подбирая слова так, чтобы они не звучали как шаблон.
— Попробуйте взглянуть на это как на две разные картины. Представьте, что ваши родители рисуют свою версию вашей жизни: в ней всё надёжно, чётко, без рисков. Ваша картина — другая: в ней есть место экспериментам, ошибкам, свободе. Они не обязаны совпадать, но между ними можно найти мост.
— Мост… — тихо повторил Ксирилл, будто пробуя слово на вкус.
— Да. Например, через «я‑сообщения». Не «вы не понимаете», а «я чувствую тревогу, когда мы об этом говорим». Не «вы меня не цените», а «мне важно, чтобы вы знали, что искусство для меня — не развлечение». И постарайтесь услышать их: не как приговор, а как проявление страха за вас.
Пока она говорила, напряжение в его теле постепенно таяло. Взгляд становился яснее, плечи опускались, дыхание выравнивалось.
В памяти Эли всплыли сведения о культуре ксириллов: горные районы, инженерия, расчёт рисков, дисциплина. Для них практичность — не просто слово, а этика. Горный инженер — почётная профессия, требующая умения просчитывать последствия на много шагов вперёд. Теперь она лучше понимала, почему родители парня так упорны: для них искусство казалось чем‑то эфемерным, лишённым опоры.
— Их скепсис — это не про вас, — добавила она мягко. — Это про их мир. В нём творчество не считается делом, достойным уважения. Но подумайте: а что, если соединить эти стороны? Что, если ваш художественный взгляд поможет создавать не просто функциональные, а по‑настоящему продуманные пространства — красивые, удобные, вдохновляющие?
Ксирилл задумался. На его лице проступило то самое выражение, которое Эля любила больше всего: момент, когда человек вдруг видит ситуацию под новым углом.
— То есть… я не обязан выбирать «или‑или»? — тихо спросил он.
— Совсем не обязаны. Иногда самое сильное решение рождается именно на стыке.
Он улыбнулся, впервые за весь разговор.
— Спасибо. Теперь у меня есть не просто надежда, а план.
— Рада, что смогла помочь. Если потом захочется просто выговориться или продумать разговор — я живу в конце линии, в предпоследнем доме от леса. Скоро начну работать психологом в центре. Меня зовут Эля Миранова.
— Ксай Орги‑Мин, — улыбнулся он, слегка поклонился и пошёл прочь уже не ссутулившись, а выпрямившись, будто с плеч свалился тяжёлый груз.
Эля смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается тёплое удовлетворение. В его эскизах было что‑то пророческое: казалось, он уже видел города будущего — гармоничные, функциональные, наполненные красотой. Возможно, именно Ксай станет тем самым архитектором, который научит Эверию видеть в инженерии не только расчёты, но и искусство.
Возвращаясь домой, она шла неторопливо, вглядываясь в детали. Кивала соседям, ловила обрывки разговоров, вдыхала запахи моря и цветущих деревьев. Мир больше не казался чужим. Он всё ещё был новым, но уже не враждебным — скорее, любопытным, как ребёнок, который присматривается к взрослому и ждёт, что тот сделает первый шаг.
И Эля чувствовала: она его сделала.
Глава 4
Вечером, после ужина, Эля устроилась на террасе, любуясь морем. Рядом, на столике, стоял горшок с Мурлыкой. Симбионт тихо шелестел листьями, будто впитывал каждый звук и наслаждался моментом даже больше, чем сама Эля.
Закат лёг на небо широкой кистью: розовая полоса над морем наливалась золотом, тёмная аквамариновая гладь будто закипала пламенем, переливаясь и дрожа. А выше, в аметистовой высоте, небо манило своей бездонной чистотой. Побережье сверкало так, что казалось, будто каждая песчинка хранит в себе отблеск уходящего дня.
— Хорошо‑о‑о… как и спокойно‑о… — протянула Эля, прикрыв глаза. В душе медленно нарастала тихая гармония, словно тихий аккорд, разливающийся по всему телу. Такие моменты выдавались редко, а она не испытывала этого чувства уже очень долгое время. Пусть на краткий миг, пусть только в этот вечер, но она ни о чём не станет думать. Лишь будет дышать, слушать шум волн и ощущать, как покой мягко обволакивает сердце.
И тут — БАМ! — между кустами у дома что‑то громко зашуршало, будто там разом встрепенулись все лесные духи, решившие устроить танцевальную вечеринку без приглашения.
Эля замерла. Сердце пропустило удар, а потом рванулось вперёд, унося её от спокойствия к… неизвестности. Она вцепилась в подлокотники, прищурилась и уставилась на кусты, словно от силы взгляда они раскроют свои тайны. А кусты продолжали трястись.
— Эля, я чувствую вибрации, — потряс всеми листиками Мурлыка. — Это либо инопланетный гость, либо очень агрессивный садовый гном.
Эля так резко дёрнулась, что чуть не вылетела из качалки, когда из тени вышло… ЭТО!
Существо выглядело так, будто сбежало из кошмарного сна, который потом сам себя испугался и стёр из памяти. Перед ней стоял… ну, если бы «безумный гений» и «подозрительный фокусник» родили ребёнка, он выглядел бы именно так. Высокий, с длинными пепельно-белыми косами, в распахнутом тёмно-бордовом пиджаке, с оголённым рельефным торсом, в цилиндре и с сигаретой в пальцах. Его улыбка-оскал была такой широкой, что казалась почти неестественной.
— Эй, соседушка! — скрипучим голосом пропело существо, делая шаг вперёд, но оставаясь на безопасном расстоянии. — Я тут с интересом наблюдал за твоим экстремальным катанием. Понравилось кататься на качалке?
Эля вжалась в кресло и сжала подлокотники так, что дерево тихо затрещало. Ноги будто окаменели, а в голове осталась только звенящая пустота. Дар речи вернулся не сразу.
— Вы… кто? — наконец выдавила она.
Он отвесил изящный поклон — цилиндр чуть ли не упал с головы, но он ловко его подхватил, успев затянуться и выпустить струю сизого дыма.
— Пардон, веду себя как хулиган. Разреши представиться: Рокко Гансалес, раса милониец. Садовод‑флорист, артист, хакер, шумахер, а также твой сосед и твой новый лучший друг, которого ты ещё не знаешь! — он подмигнул и снова затянулся. — Ну, знаешь, я как тот герой, который появляется в самый неподходящий момент, но с самым подходящим настроением!
— Я… э‑э… не ищу новых друзей, — выдавила Эля, стараясь одновременно выглядеть спокойной и быть готовой к прыжку в сторону двери. — Я ищу тишину, покой и, желательно, чтобы меня никто не пугал.
Мурлыка в её сознании тут же подал голос:
— Эля, у меня сейчас лепестки не просто скрутились, они пытаются уползти в горшок. Скажите ему «нет», но вежливо. У него аура… как у фейерверка, который забыли погасить. И, кстати, я тут подумал: может, нам всё‑таки переехать? Даже в общежитие. Даже в капсулу.
— А как звать‑то тебя, новенькая? — не унимался «садовод‑флорист».
— Эля… Миранова. Психолог, — как на духу выпалила она.
Он вскинул брови, сделал шаг назад и театрально отшатнулся.
— Психолог⁈ Какой ужас! А чего это ты так странно сидишь? Сядь нормально, поудобнее. Перестань комплексовать и расслабься! Соседушка, а ты себя точно хорошо чувствуешь? Хотя ты ж психолог… У вас всегда всё плохо. Ой, прости, не хотел обидеть! Просто… ну, знаешь, у тебя такой вид, будто ты только что разгадала тайну мироздания и поняла, что всё бессмысленно… Ау… соседушка…
— Простите, задумалась, — просипела Эля.
— Я бы тоже задумался, будь я психологом. Спрашиваю, как чувствуешь себя? — он наклонил голову, разглядывая Элю с таким видом, будто она была диковинным экспонатом в музее.
— Уже лучше, благодарю вас. Пять минут назад я была в отчаянии, сейчас легче.