Любовь, космос и немного психотерапии 2

Но гадать можно сколько угодно, а правду узнает только Алор. И Эля не хотела подкидывать ему новые домыслы, чтобы он не начал примерять их на себя, не начал искать в каждом своём жесте, в каждой вспышке раздражения чужую кровь.

Она просто сидела напротив, смотрела, как он сжимает и разжимает пальцы, как будто пытается вернуть им привычную лёгкость, и ждала. Не торопила. Не пыталась заполнить тишину словами, которые всё равно ничего не исправят.

Алор вдруг резко выдохнул, будто сбрасывал с плеч невидимый груз, и чуть наклонил голову, словно прислушивался к себе.

— Знаешь, что самое странное? — проговорил он, глядя куда‑то в сторону, не на неё. — Я всё жду, что во мне проснётся что‑то… ксикорианское. Какая‑то чужая тяжесть, холодная ярость, эта их манера смотреть так, будто весь мир их личная проблема. Жду, что начну чувствовать лирран, видеть мир иначе. А ничего. Всё то же самое. Только теперь я знаю: в этом «том же самом» есть ещё один слой. Ещё одна история, которую мне не рассказали.

Он поднял на неё глаза, и в них было столько растерянности, что у Эли сжалось сердце.

— И от этого страшнее всего. Не от самой правды. А от того, что меня от неё защищали. Как будто я был слишком хрупким, чтобы её вынести.

Эля медленно покачала головой.

— Не хрупким. Просто… любимым. Иногда те, кто любит, скрывают правду не потому, что ты слаб, а потому что боятся тебя ранить.

Алор криво усмехнулся, но в этой усмешке не было злости, только усталость.

— Ладно. Пусть так. Но я больше не хочу гадать. Не хочу строить из себя детектива по семейным тайнам. Я прилечу домой и поговорю с матерью.

Эля потянулась через стол, накрыв его руку своей — тёплой, спокойной, без попытки что‑то исправить, просто чтобы он почувствовал: он не один.

Алор сжал её пальцы на секунду, потом чуть расслабился и даже попытался улыбнуться, получилось криво, но искренне.

— Знаешь… я ведь всегда гордился тем, что я аэлорец. Тем, что у меня большая семья, что у нас свои традиции, свои шутки, свои ссоры, которые забываются на следующий день. Что мы держимся друг за друга. А теперь мне страшно, что, когда я вернусь и спрошу маму, всё это… рассыплется. Что она посмотрит на меня и скажет: «Да, ты прав, ты не совсем наш». И я не знаю, смогу ли я это выдержать.

Эля чуть наклонилась вперёд, не отпуская его руку.

— Ты выдержишь. Потому что ты всё ещё тот самый Алор. Твоя кровь — это просто кровь. А ты — это ты. И твоя семья… они не перестанут тебя любить из‑за одной детали в пазле. Даже если эта деталь целая планета традиций, о которых ты раньше не знал.

Алор медленно кивнул, будто принимая не столько её слова, сколько саму возможность, что так может быть. Потом вдруг фыркнул, слегка тряхнул головой, как собака, стряхивающая воду, и посмотрел на неё уже чуть живее, с той самой искрой, которая всегда возвращалась к нему, когда он решал, что хватит грустить.

— Ладно. Хватит. Иначе я сейчас начну жалеть себя так, что даже мой хвост от меня отвернётся.

Эля рассмеялась, и звук её смеха, лёгкий и тёплый, будто сдул часть тяжести.

— Хвост у тебя верный. Он тебя не бросит.

Алор хмыкнул, глянул на свой хвост, который и правда лежал спокойно, обвив ножку табурета, будто тоже решил: «Сейчас не время для суеты».

Он снова потянулся за чашкой, на этот раз спокойно, без напряжения, сделал глоток и посмотрел на Элю уже почти своими глазами — не потерянными, а просто уставшими.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не говоришь: «Всё будет хорошо», будто это волшебная фраза, которая всё чинит. За то, что просто сидишь тут и слушаешь.

— Пожалуйста, — так же тихо ответила она. — Иногда этого достаточно.

Они посидели ещё немного в тишине, не в той, что давит, а в той, что лечит.

— А Скорпион? — спросила она мягко. — Как ты теперь его видишь? После всего? После того, как принял его лирран?

Алор на секунду скривился, будто попробовал что‑то кислое.

— Он… сложный. Как неисправный гипердвигатель: вроде работает, но в любой момент может рвануть. Но… я теперь понимаю его немного лучше. Понимаю, каково это носить внутри бурю и знать, что, если она вырвется, пострадают все вокруг. И когда я принимал его лирран… я чувствовал не только его силу. Я чувствовал его страх. Не за себя. За нас. За тебя.

Он запнулся, будто сам испугался того, насколько близко подошёл к чему‑то важному, и быстро отвёл взгляд, уставившись куда-то позади Эли.

— И ещё… я чувствую странную связь с ним. Не как с другом. Не как с врагом. Как с кем‑то, кто теперь зависит от меня. И от этого… тяжело. Но и… правильно, что ли.

После короткой паузы Эля чуть наклонилась вперёд, опершись локтями о стол, и тихо заговорила. Она должна была рассказать. Алор имел право знать.

— Ты спрашивал меня как-то про Скорпиона… про то, почему он такой, — она на секунду запнулась, подбирая слова. — Раньше его силу мог принимать только его брат, Витар. Только он. Никто другой. Ксикорианцы рождаются с этой связью, она как невидимая нить между родными, особенно между теми, в ком течёт одна кровь и один тип энергии. Лирран искала выход, а Витар был её якорем. Он принимал её, гасил вспышки, не давал брату сорваться.

Алор замер, чашка застыла на полпути к губам.

— Принимал… как я?

Эля медленно кивнула.

— Как ты. Только у них это было естественно, от рождения. А ты… ты сделал это без подготовки, без знания, просто потому что успел среагировать.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, потом продолжила:

— Витара убил Хантр. Не в честном бою, не лицом к лицу. Его предали. И не кто‑то чужой, а свой. С Кси‑Аара. Кто‑то из тех, кому Скорпион доверял. Вместе с Витаром погибли почти все из его отряда. Лучшие. Те, кто прикрывал его спину.

Алор тихо выругался, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя эту правду.

— Поэтому он согласился на сделку с командором. Убил Хантра, и сейчас охотиться за кем-то ещё?

— Да. Он хочет очистить имя — своё и брата, и тех парней, что погибли ни за что. Он улетит на свою планету, чтобы разоблачить тех, кто всё это устроил, и вернуть себе честь. Пока он этого не сделает, он не сможет дышать спокойно.

Алор хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки, только горечь.

— А Викс?

— Викс всё это узнал, когда услышал наш разговор. Об этом я тебе рассказывала, просто не вдавалась в личное Скорпиона, не имела права. И он узнал, как Скорпион балансирует на грани. Узнал, как лирран рвёт его изнутри. И использовал это. Держит его на коротком поводке, потому что нестабильный Скорпион — удобное оружие. Ему не нужно было обещать справедливость. Ему нужно было, чтобы он делал грязную работу, пока не сгорит.

Алор сжал кулаки, костяшки побелели.

— И он отослал нас… потому что мы стали его слабостью.

Эля снова кивнула, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на вину.

— Да. Он боится, что нас используют против него. Он грубо отталкивает помощь, потому что не хочет, чтобы ты или я оказались на месте Витара.

Алор откинулся на стену, уставился в потолок, будто там были написаны ответы на все вопросы. Потом медленно опустил взгляд и посмотрел на Элю.

— Знаешь, я злился на него. За грубость, за то, что он не благодарит, за то, что ведёт себя так, будто весь мир ему должен. Но теперь… теперь я понимаю. Это не высокомерие. Это броня. Он надевает её, чтобы никого не подпустить слишком близко.

Он помолчал, потом криво усмехнулся:

— Но это не значит, что я собираюсь его жалеть. Если он думает, что может просто вытолкать нас за дверь и забыть, он плохо меня знает.