Страница 45 из 92
Эля глубоко вдохнула.
«Просто сутки, — повторяла она про себя, как заклинание. — Просто сутки, и Алор вернётся. Мы улетим. Всё будет по‑другому. Всё обязательно будет по‑другому».
Глава 22
Ещё какое‑то время Эля посидела в кресле, уставившись в черноту за иллюминатором. Звёзды больше не казались ей обещанием чего‑то великого, теперь они выглядели просто далёкими холодными точками, которым нет никакого дела до её тревог. Она посидела так, пока не почувствовала, как тяжесть ожидания начинает давить на плечи, будто на них положили невидимый груз.
Она медленно поднялась, подошла к узкой каюте, сняла парик и положила его на полку. Костюм последовал за париком: ткань скользнула по коже и упала на стул, и вместе с ней словно сползла часть напряжения, сковывавшего её весь этот бесконечный день.
В душевой кабине она долго стояла под тёплыми струями воды, закрыв глаза и позволяя воде смывать не только пыль и запах клуба, но и липкое чувство неопределённости. Вода стекала по лицу, по плечам, унося с собой обрывки мыслей, тревожные картинки, вспышки воспоминаний. На несколько минут мир сузился до этого простого ритма: вода падает, вода стекает, вода очищает.
Потом она вытерлась, надела простую свободную рубашку, и, едва добравшись до койки, буквально рухнула на неё. Усталость навалилась разом, тяжёлым, плотным покрывалом, и Эля провалилась в сон — глубокий, без сновидений, такой, какой бывает, когда тело наконец сдаётся и говорит: «Хватит».
Она проспала почти сутки и проснулась ровно в пять вечера. В каюте было тихо, только привычно гудели системы корабля. Эля села, провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и на секунду замерла, прислушиваясь к тишине. Алора всё ещё не было.
Это короткое мгновение тишины вдруг показалось ей слишком долгим. В груди шевельнулось что‑то похожее на тревогу, но она тут же загнала её вглубь. «Он сказал — сутки. Ещё не прошли».
Эля встала, потянулась, чувствуя, как мышцы напоминают о себе лёгкой усталостью, надела шорты и пошла на камбуз. Там она налила себе чашку крепкого кофе, вдохнула его горький аромат и сделала первый горячий, обжигающий глоток, возвращающий к реальности.
Она стояла у переборки, держа чашку в обеих ладонях, и смотрела в полумрак коридора, будто могла разглядеть в нём приближающиеся шаги. И в этот момент где‑то в глубине корабля что‑то щёлкнуло, зашипело, и люк открылся с характерным не резким звуком, а тягучим, будто неохотно выпускал кого‑то внутрь.
Сердце у Эли на секунду подпрыгнуло и замерло, а потом застучало быстро, неровно, как у человека, который слишком долго сдерживал дыхание. Она не двинулась с места, только крепче сжала чашку, и смотрела туда, откуда должен был появиться Алор.
И он появился.
Он шагнул внутрь, слегка ссутулившись, будто нёс на плечах не сумку, а целый груз непростых разговоров и закрытых дверей. В глазах у него была усталость, но не та, что ломает, а та, что приходит после того, как ты сделал всё, что мог. Он замер на пороге, увидел её, и на его лице мелькнуло такое искреннее облегчение, что у Эли защипало в глазах.
— Прости, что задержался, — сказал он, опуская сумку на пол. — Оказалось, что закрыть все дела это не просто подписать пару бумаг. Пришлось кое‑что объяснять. И кое‑кого убеждать.
Эля молча кивнула, не доверяя своему голосу, и сделала ещё один глоток кофе. Потом поставила чашку на панель, подошла к нему и просто обняла — крепко, без лишних слов, как обнимают тех, кого боялись не увидеть снова.
Алор на секунду замер, а потом обнял её в ответ, уткнувшись лбом в её плечо.
— Я здесь, — тихо сказал он. — Всё в порядке.
— Теперь да, — прошептала она, вдыхая знакомый запах его куртки, смешанный с запахом станции, металла и чего‑то неуловимо своего. — Теперь всё будет в порядке.
После объятий между ними повисла лёгкая заминка, та самая неловкая пауза, когда оба понимают, что нельзя вечно стоять, прижавшись друг к другу, но и разомкнуть руки почему‑то страшно. Алор первым чуть отстранился, провёл ладонью по затылку, будто стряхивая усталость, и криво улыбнулся:
— Прости, я, наверное, весь в пыли со станции. И пахну, как грузовой отсек после трёх рейсов подряд.
Эля улыбнулась в ответ и чуть ослабила хватку.
— Ничего. Здесь пахнет кораблём. А это лучший запах на свете, — сказала она и чуть подтолкнула его к столу. — Садись. Кофе ещё горячий. Или хочешь чего‑то покрепче?
Алор хмыкнул, но сел на табурет, вытянул ноги и на секунду прикрыл глаза, словно впитывая эту простую обыденность: свет лампы, запах кофе, тихий гул корабля.
Эля налила ему чашку, поставила перед ним, села напротив и посмотрела на него внимательно, но без нажима, так, как смотрят психологи, когда хотят услышать не слова, а то, что прячется между ними.
— Расскажи, — тихо попросила она, чуть наклонив голову, будто стараясь заглянуть не в глаза Алора, а глубже, туда, где прятались его настоящие мысли. — Не про бумаги, не про командиров, не про то, сколько подписей ты поставил. Расскажи про себя. Что было внутри, когда ты всё это делал? Ты ведь всё это время думал о том, что узнал. О том, что ты… в тебе течёт кровь ксикорианца.
Алор замер над чашкой, пальцы чуть крепче сжали керамику, будто она была якорем, который не давал ему сорваться с места и уйти от этого разговора. Он не смотрел на Элю, а смотрел сквозь неё, в какую‑то свою даль, где всё ещё жил тот мальчишка, который верил, что он просто первый сын, наследник, чистокровный аэлорец.
— Пока не поговорю с мамой, — проговорил он наконец, голос звучал твёрдо, но в нём уже слышалась усталость от собственных оправданий, — не приму этот факт.
Эля опустила взгляд, понимая, что он не столько ищет объяснение, сколько пытается удержать привычный мир на месте, не дать ему рассыпаться. Она не стала спорить, не стала давить, просто пододвинула сахарницу чуть ближе к нему, как будто этот маленький, бытовой жест мог немного уравновесить то, что сейчас рушилось внутри него.
— Неужели это так… постыдно быть смешанной крови? — спросила она тихо, почти шёпотом, чтобы слова не ударили, а легли мягко, как плед на плечи.
Алор опустил взгляд на чашку, провёл большим пальцем по краю:
— Наверное, нет, — он выдохнул, и этот выдох был похож на сдавленное признание поражения. — Но для меня это… шок. Ни мама, ни отцы никогда не давали повода думать, что я отличаюсь от братьев. Меня любили. Лорган — первый муж матери и мой отец, настоящий отец… он учил меня держать штурвал, показывал, как читать звёздные карты, как чинить корабли. Он был тем, кто… кто сделал из меня того, кто я есть. Но теперь… если я полукровка, то я хотел бы знать, кто тот, кто зачал меня. Или хотя бы узнать правду, какой бы она ни была.
Он на секунду запнулся, сжал зубы, будто пытался удержать внутри что‑то острое, что могло порезать и его, и её.
— Зная мамин нрав, она, скорее всего, скрыла это от меня, потому что тот, от кого она меня родила, причинил ей боль, и она не простила. Я никогда не встречал ксикорианцев, кроме Скорпиона. Они очень закрытая раса. Но если мой так называемый отец похож на него… если в нём была эта же тяжесть, эта же ярость, которую я вижу в нём каждый раз, когда он сжимает кулаки… тогда я смогу понять маму. Смогу понять, почему она решила, что лучше мне не знать.
Эля ничего на это не сказала. Она и правда могла бы накидать ещё десяток версий — про случайную встречу в дальнем порту, про вспышку, которая сгорела за одну ночь, про гордость аэлорки, которая не терпит ни упрёков, ни оправданий. Понимала: женщины этого народа, имея по несколько мужей, привыкли держать семью в крепких руках, быть теми, кто решает, кто ведёт, кто ставит границы. Наверное, тот ксикорианец оказался слишком властным, не захотел принимать правила её дома, её уклада. Или, наоборот, был слишком далёким, слишком замкнутым, из тех, кто не умеет говорить о важном, а умеет только уходить. А может, всё было проще: встретились, вспыхнуло, разбежались. Ксикорианцы — народ закрытый, сложный, они не любят оставлять за собой следы. Улетел — и будто и не было. А гордая аэлорка просто вычеркнула его из жизни, чтобы не бередить старую рану, чтобы не объяснять детям, почему в их доме нет ещё одного отца.