Страница 34 из 92
Эля вздёрнула голову, и голос её прозвучал чуть резче, чем хотелось, — в нём прорвалась та самая колючая защитная интонация, которая появлялась, когда кто‑то задевал тех, кого она считала своими.
— Не называй его так. Алор — мой друг и…
— И?
— Он помог мне и рискует не меньше, чем я!
Скорпион покрутил пустой бокал в пальцах и усмехнулся:
— Ловкий парень. Крутит хвостом весьма толково. И зачем ему так рисковать, помогая тебе?
— Прекрати! — вспыхнула Эля, чувствуя, как в ней поднимается эта нелепая, обжигающая волна: то ли обида, то ли желание защитить Алора, то ли… что‑то ещё, куда она не хотела заглядывать.
— Ты знаешь традиции аэлорцев?
— Знаю! — Эля вскинула подбородок, и в этом жесте было столько упрямства, что на миг она сама себе напомнила ту Элю, которая не боялась спорить с командором. — Алор не скрывал от меня про свой дом, родных, про многое.
— И ты не против быть «окольцованной» его хвостом? — с вызовом спросил он, и в его голосе прозвучало что‑то такое, от чего у Эли сначала похолодели кончики пальцев, а потом вдруг вспыхнули жаром, словно её окатили то льдом, то огнём.
— Прекрати. Мы с ним друзья, — она собралась выйти из ванной, но он по‑прежнему преграждал ей путь. Воздух между ними будто сгустился, стал тяжёлым, насыщенным электричеством, и каждый вдох давался чуть труднее обычного, будто в комнате убавили кислород.
— Это ты так считаешь. А он вряд ли, — чуть насмешливо сказал Скорпион. — Аэлорцы, когда залипают на женщину, игнорируют всё остальное. Для них существует только она, и неважно, есть у неё кто‑то — муж, любовник… Пока не добьются своего, не отстанут. Особенно если самка даёт повод. Хвостатых самцов необходимо ставить на место.
Он чуть склонил голову, будто сам себе удивлялся, что вообще об этом говорит, и добавил тише, уже без прежней колкости, почти буднично:
— Какая ирония… Их женщины могут иметь много мужей, а самцы залипают только на одну. И готовы мириться со всем, что её окружает, принимают бедолаги свою жизнь такой, какая она есть, лишь бы быть рядом, чтобы самке было комфортно. Многие аэлорцы выбирают себе в пару женщину не своей расы, чтобы стать для неё единственным. Алор выбрал тебя. И для него это не просто дружеская симпатия. Достаточно уже того, что он рискует, ставя на кон свою карьеру, а возможно, и жизнь ради тебя.
Эля на секунду замерла, словно эти слова ударили не по гордости, а по чему‑то более глубокому — по тому, как она привыкла видеть их с Алором отношения. Она всегда думала о нём как о надёжном плече, о том, кто всегда подставит спину, пошутит, когда всё рушится, и найдёт выход там, где его быть не может. Но теперь слова Скорпиона складывались в другую картину, и от этой картины ей становилось неуютно, будто она нечаянно заглянула за кулису и увидела то, что не предназначалось для её глаз.
— Алор собирается покинуть станцию, — зачем‑то сказала она, будто пыталась вернуть разговор на безопасную почву, где всё было просто и понятно: друг, планы, переезд.
— Вот как? — криво усмехнулся Скорпион с колючей иронией, в которой сквозила не насмешка над Алором, а скорее усталость от того, как всё неизбежно сплетается в узлы. — И куда подастся? Дай угадаю… Конечно же, на Эверию!
Эля ощетинилась, словно кошка, загнанная в угол, но в этом порыве было уже не столько желание защититься, сколько растерянность, будто мир на секунду сдвинулся, и она никак не могла поймать равновесие. Она вдруг увидела Алора в новом, непривычном свете и не знала, что с этим делать, как уложить эти мысли рядом со всем тем, что привыкла считать правдой.
— Да, на Эверию, — ответила она твёрже, чем чувствовала себя на самом деле, и, чуть толкнув его плечом, вышла из ванной.
Скорпион не стал её останавливать. Только проводил взглядом, а потом медленно опустил глаза на пустой бокал, словно в нём можно было прочесть ответы на вопросы, которые он не решался задать вслух. Он складывал в голове какие‑то свои, никому не видимые уравнения, взвешивал каждое её слово, каждую интонацию, каждый жест.
— А, собственно, тебе от этого какое дело? — бросила она, обернувшись к нему лицом, и сунула руки в карманы халата, будто прятала в них не ладони, а собственную уязвимость.
— Никакого, — безразлично бросил он.
Он отвернулся от неё и подошёл к окну. Пальцы его чуть сжались на подоконнике — единственная деталь, выдававшая, что он вовсе не так спокоен, как хочет казаться.
Она медленно выдохнула, пытаясь собрать мысли в кучу, и тихо, почти шёпотом, добавила:
— Он хороший друг. И я ценю это. Но… я не выбирала его так, как ты думаешь. И не давала ему обещаний.
Скорпион не обернулся. Но пальцы на подоконнике разжались, будто от этих слов ему стало чуть легче дышать, будто тяжёлый камень, который он держал в груди, слегка сдвинулся с места.
— Я не собираюсь судить тебя и тем более лезть в твою личную жизнь, — произнёс он ровно, но голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, словно ему приходилось удерживать его на цепи.
Но Эля уже не верила в эту холодность. Слишком уж остро прозвучали его слова, слишком уж внимательно он следил за каждым её движением. И от этого понимания в груди становилось одновременно и теснее, и светлее: значит, ему не всё равно.
— Знаешь, если ты и дальше будешь делать вид, что тебе всё равно, я начну думать, что ты просто ревнуешь. А это… это вообще не в твоём стиле, — проговорила она, сама не зная, зачем бросает ему эти слова.
— Ревность — это для тех, кто не умеет держать себя в руках, — процедил он, и в этой фразе прозвучало не отрицание, а скорее попытка удержать себя на краю, не дать волне чувств утянуть его вниз.
Эля чуть склонила голову, будто пыталась разглядеть за этой бронёй того Скорпиона, который когда‑то доверился ей настолько, что позволил увидеть свою слабость. Того, кто не прятал усталость за колкостями и не делал вид, что ему всё нипочём.
Он снова прислонился к стене, скрестив руки на груди, и посмотрел на неё.
Эля отвернулась, поджимая губы. Почему её так ранит его безразличие? Почему от его холодного тона внутри всё съёживается, будто оголённый нерв касается льда? И почему от одной мысли, что ему не всё равно, этот же нерв вдруг начинает пульсировать надеждой?
И вздрогнула, почувствовав его за спиной. Он не касался её, но жар его тела пробивался даже сквозь ткань халата — обволакивал, заставлял застыть на месте, как кролика перед удавом, только в этом оцепенении не было страха, а было что‑то куда более древнее и неукротимое.
Скорпион склонил голову к её плечу и глубоко, почти жадно вдохнул её аромат — так, будто этот запах был для него глотком воздуха после долгих месяцев удушья.
— Что ты делаешь? — её дыхание сбилось, и слово прозвучало не как упрёк, а как мольба: то ли остановиться, то ли не останавливаться никогда.
— Несмотря ни на что и не зная всей правды… я по тебе скучал, — хрипло произнёс он, и от этого признания у Эли по коже побежали мурашки, а в груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Колени ослабли, а внизу живота завернулась горячая спираль желания — острая, почти болезненная, словно сама реальность на миг сузилась до одной‑единственной точки.
Скорпион придвинулся ближе, но по‑прежнему не прикоснулся. В воздухе между ними дрожало напряжение — острое, почти невыносимое, будто сама тишина боялась рассыпаться от малейшего движения. Больше всего Эле хотелось отклонить голову назад и почувствовать его: его губы, его ласки, его тяжесть, которая вдруг казалась ей единственной настоящей опорой в этом шатком мире.
— Знаешь, когда ограничители отключали и Викс терял надо мной контроль хоть на пару часов, я искал тебя, — тихо проговорил Скорпион, и в его голосе прозвучала такая глубокая, выжженная изнутри усталость, что у Эли сжалось сердце. — Везде. В каждом углу этой проклятой станции. Мне казалось, если я найду тебя, если просто увижу, то мне станет легче дышать. Но ты исчезла. И я… — он сжал челюсть, словно пытаясь удержать внутри ту самую пустоту, которая тогда заполнила всё без остатка. — Я убедил себя, что я для тебя был просто заданием и ты предала меня.