Страница 31 из 92
Эля подняла на него полные слёз глаза. В них не было ни оправданий, ни попыток спрятаться за красивыми словами. Только горькая правда.
— Мой линкер был подключён к Нейре‑01 единым алгоритмом, она записывала всё и была настроена шпионить за мной, — продолжала Эля, и её голос дрогнул, будто даже упоминание о помощнице причиняло физическую боль. — Она удачная во всех аспектах разработка команды командора. Её даже сделали визуально похожей на мою расу и добавили эмоции, чтобы мне было комфортнее взаимодействовать с ней… И она правда стала для меня больше, чем виртуальной помощницей. Я почти приравняла её к человеку, — горько усмехнулась Эля, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только пепел утраты чего‑то важного, почти родного.
— Нейра… — тихо проговорил Скорпион. — А я‑то всё думал, почему она так отличается от остальных проекций.
Скорпион поднялся и прошёл к бару. В задумчивости плеснул в бокал вина, пригубил — и тут же отставил, будто вкус напитка вдруг стал ему противен. Он остановился у окна, глядя на огни фонарей и ярких вывесок.
— Что было дальше, Эля? — тихо спросил он, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, как будто каждое слово приходилось выталкивать из груди.
— Потом командор мне сказал, что наши с тобой дальнейшие сеансы больше не требуются. Что я отстранена, и моя работа с тобой закончена. Я настаивала на встрече с тобой, но командор был категоричен и непреклонен. Он сказал, что тебя ждёт изоляция. Полная. В защищённых камерах сектора 0‑Х. А если и это не поможет, то у него есть протоколы для крайних мер…
Эля обхватила себя руками, будто пыталась удержать внутри тепло, которое стремительно утекало.
— Я тогда очень за тебя испугалась, — прошептала она. — Это камеры с нулевым энергообменом, где любая форма жизни медленно угасает. А «крайние меры»… ты и так понимаешь, какие. Он втолковывал мне, что я не до конца понимаю масштаб угрозы от тебя. А потом он якобы смилостивился и сказал, что наденет на тебя специализированные высокотехнологичные ограничители, которые заблокируют твою энергию.
Скорпион выпрямился, постоял немного, а затем вернулся и сел на стул напротив неё.
— Я знаю об ограничителях всё, — тихо произнёс он и посмотрел на свои руки. — Знаю, как они гасят импульс ещё до того, как он родится. Как выжигают саму возможность почувствовать лирран — не как силу, а как часть себя. Знаю, как тишина внутри становится тяжелее крика.
Он на секунду замолчал, будто прислушивался к этой самой тишине, к тому, как она давит на виски, как стягивает грудь стальным обручем.
— Это не просто блокировка, — добавил он чуть хрипло, словно слова царапали пересохшее горло. — Это как если бы тебе отрезали голос, но оставили слышать все звуки мира. Ты всё понимаешь, всё чувствуешь, а ответить не можешь.
Эля посмотрела на ограничители с ужасом, понимая, какой ценой ему приходилось держаться.
— Но… неужели с ними ни капли не легче?
Он молча посмотрел на неё — долго, пристально, будто взвешивал каждое возможное слово и решал, имеет ли она право заглянуть за эту дверь, за которой пряталась его боль. В его взгляде читалась внутренняя борьба: говорить ей или нет. И наконец, словно сломав внутри себя какой‑то засов, он решился ответить:
— Они полностью пресекают возможность неконтролируемого выброса энергии. Но это не спасение, а клетка иного рода. Одновременно они лишают меня способности высвобождать лирран так, как я делал это на рингах или иными доступными мне способами, — он чуть сжал пальцы, словно пытаясь унять фантомное напряжение в мышцах, будто тело всё ещё помнило, как должно двигаться, как должно рваться вперёд. — Энергия никуда не исчезает. Она накапливается внутри, давит, жжёт, ищет выход — и не находит. Это как стоять в эпицентре бури и знать, что стоит лишь чуть ослабить хватку, и тебя разорвёт на части.
Скорпион на мгновение прикрыл глаза, будто пытался загнать эту бурю обратно в тёмные углы сознания, а потом снова посмотрел на Элю.
— Я привык чувствовать силу как дыхание, — тихо добавил он. — А теперь это дыхание перекрыто, и я учусь жить с ограничителями. Дополнительно ко мне применяют курс нейромодулирующих препаратов, чтобы подавить агрессию. Но даже с ограничителями и этими препаратами мне приходится держать себя в узде. А твоя методика дыхания и правда помогает, — невольно улыбнулся он.
— Как же я ненавижу Викса, — зло, почти сквозь зубы, произнесла Эля, и в её голосе зазвенела такая ярость, что, казалось, она готова была броситься прямо сейчас к кабинету командора и высказать ему всё, что накопилось.
Она на секунду закрыла глаза, словно пытаясь стереть перед внутренним взором ту сцену, которая до сих пор преследовала её в кошмарах.
— Тогда в кабинете… перед тем, как привели тебя, командор мне вколол препарат, который сделал меня безэмоциональной. Я не смогла ничего сделать: ни подать тебе сигнал, ни ответить, ни дать даже намёка. Викс пригрозил, что упечёт тебя в камеру, а меня… посадит в тюрьму. И когда ты вошёл… и всё увидел на экране… — Эля опустила голову, и плечи её поникли, будто на них легла вся тяжесть этой лжи, которую Викс так старательно на неё навесил. — Я не могла ничего сказать, не могла отрицать. Командор всё провернул так ловко, будто я специально втёрлась к тебе в доверие, затем хладнокровно предала, получила вознаграждение и сбежала. Он сказал, что никто, ни одна живая душа не узнает, куда меня направили. И он наврал мне, что может вернуть меня на Землю. И признался в этом. Ему нужно было, чтобы я рьяно и со всей отдачей выполнила задание, чтобы у меня был стимул.
В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Эля чувствовала, как в груди клубится смесь боли, гнева и горечи так плотно, что трудно было дышать.
— Всё это время я была лишь инструментом, — прошептала она, — а ты стал оружием в руках командора.
Она медленно подняла взгляд на Скорпиона, и в её глазах стояли слёзы.
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни упрёка, ни ненависти. Только усталость — глубокая, всепоглощающая, и что‑то ещё, едва уловимое: возможно, тень благодарности за то, что она не стала прятать от него правду, не стала смягчать удары, а показала всё как есть.
— Прости… Отчасти это и моя вина, я не отрицаю. Мне дали сорок минут на сборы, охранники сопроводили на лайнер и проследили, чтобы я улетела на Эверию. Не было и дня, чтобы я не думала о тебе, не искала способ всё исправить, не пыталась придумать, как рассказать правду, чтобы ты не смотрел на меня с ненавистью.
Скорпион долго молчал. Потом медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Широкая ладонь сомкнулась не резко, не властно, а осторожно, будто он боялся, что она отдёрнет руку. Вместо того чтобы просто пожать, его пальцы мягко обвились вокруг её пальцев, сцепляя их вместе. Он поглядел вниз, на их соединённые руки, словно пытался поверить в эту простую, тёплую реальность — в то, что она здесь, рядом, а не где‑то за световыми годами.
А Эля не могла оторваться от его лица. Она ловила каждую тень эмоции, пробегавшую по его чертам. Наконец, он поднял взгляд, задержал его на её глазах — на секунду дольше, чем нужно, будто хотел что‑то прочесть там, в самой глубине. Потом медленно отпустил её руку — не резко, а так, чтобы пальцы расплелись постепенно, без спешки, без обиды.
— Я не смотрю на тебя с ненавистью, — тихо произнёс он, и в этих словах не было пафоса, только спокойная, выстраданная правда. — Ненависть — это слишком просто. А у нас всё куда сложнее.
Эля чуть кивнула, чувствуя, как внутри, где ещё недавно была только тяжесть вины, начинает пробиваться тонкий лучик облегчения — тёплый, робкий, будто первый рассвет после долгой ночи. В комнате повисла тишина, но не напряжённая, как раньше, не звенящая от сдерживаемой ярости. Теперь в ней было место для дыхания.