Страница 27 из 92
— Знаешь, что я хочу с тобой сделать? — тихо сказал он, закрыв ей рот ладонью, чтобы она не смогла говорить, а второй рукой по‑прежнему удерживал её запястья.
Эля сжала зубы, стараясь не шевелиться, не провоцировать его. «Вот гадство! Зачем я пришла к нему? Точно безумная…» — пронеслось у неё в голове.
— Я хочу тебя трахнуть, — грубо сказал он и зло рассмеялся. — Удивительно, правда? Предательница, шпионка Викса, которую я дико хочу. — Он склонился и лизнул её щёку, и от этой дикой, почти животной ласки у Эли внутри всё оборвалось. — Я так сильно хочу этого, что не могу думать. Не могу смотреть на тебя, не могу слышать твой голос. Хочу сделать с тобой всё, что когда‑то планировал… А ещё я хочу убить… Я хочу и то, и другое… Не знаю, чего сильнее. Хотя зачем выбирать? Двойное удовольствие, доктор Миранова…
Эля замотала головой, пытаясь вырваться из этого наваждения, из этой смеси страха и чего‑то ещё, чего она боялась даже назвать.
— Ты знаешь, что делаешь со мной? — его губы обожгли её щёку. Чёрт! Сейчас Скорпион был не похож на себя. Сейчас её прижимал к стене дикарь — злой, агрессивный, грубый. Сексуальный.
— Знаешь? — он склонился, глядя в её глаза. Мужские зрачки сузились в точки, радужка будто побелела от напряжения. — Ты — моё проклятие, Эля, — выдохнул он, и убрав с её лица свою ладонь, впился в её губы с яростью, с болью, с жадностью. Неистовой, обжигающей жадностью. И Элю пронзило ослепляющее желание, сладкое и болезненное, невыносимое и невозможное притяжение. Она, кажется, застонала в его рот, и этот стон был признанием того, что между ними есть связь, которую не разорвать ни словами, ни временем.
Внезапно и резко Скорпион прервал это безумие. Он оторвался от неё с хриплым выдохом, резко пересёк комнату и остановился у стола, склонившись над ним и упираясь ладонями о столешницу.
— Уходи, — хрипло бросил он, не глядя на неё, будто само её присутствие жгло ему глаза.
— Что? — Эля всё ещё горела, мысли путались, она не могла внятно мыслить.
— Убирайся! — рявкнул он, сжимая пальцами край стола. С противным хрустом кусок столешницы отломился, оставшись в его ладонях. Эля шокировано хлопнула глазами. С какой же силой надо сдавить полированное дерево, чтобы оно треснуло?
Скорпион втянул воздух, пытаясь взять себя в руки, и посмотрел через плечо. И Эля вздрогнула, увидев эту смесь ярости и боли в его взгляде.
— Не уйду, пока не выслушаешь меня. Я не предавала тебя! — твёрдо повторила она, и в её голосе прозвучала не только решимость, но и обида, и горькая усталость от того, что он даже не пытался её услышать. Будто её слова заранее были для него пустым шумом.
Скорпион замер, будто слова ударили его физически — не кулаком, а чем‑то куда более болезненным: правдой, в которую он не хотел верить. Он смотрел на неё долго, тяжело, и в этой тишине рушились те самые невидимые стены, которые он возводил вокруг себя — кирпич за кирпичом, чтобы никто не смог подобраться слишком близко.
Потом он резко отвернулся, отошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник — так сильно, что побелели костяшки. На несколько секунд он застыл, будто пытался собрать себя по частям, удержать внутри ту бурю, что грозила разорвать его на куски. За стеклом мерцали огни орбитальной станции, холодные, равнодушные, бесконечно далёкие от того, что творилось здесь, в этой комнате.
Когда он снова повернулся к ней, ярость никуда не исчезла — она просто перетекла в другую форму: стала тише, глубже, опаснее, как подводное течение, которое не видно с поверхности, но способно утянуть на дно.
Скорпион молчал так долго, что Эля уже подумала: он вообще не станет её слушать. Что все её слова разбились о его броню, не оставив даже царапины. Но потом он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду, и заговорил — медленно, будто каждое слово давалось с усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины себя:
— Ладно, — глухо произнёс он. — Раз уж ты здесь… говори, что тебе нужно. Но быстро. У меня нет времени на твои моральные лекции и сладкую ложь. Посмотрим, сможешь ли ты за это время убедить меня, что я не зря трачу на тебя своё драгоценное время. Говори.
Его глаза потемнели, стали бездонными и ледяными, словно чёрная дыра в глубинах Вселенной, готовая поглотить всё, что окажется рядом. Эля почувствовала, как внутри всё сжалось от недоброго предчувствия: будто она действительно провалилась в эту бездну, теряя опору под ногами. И в то же время в груди медленно разгоралась обида — острая, колючая, разъедающая изнутри. От его недоверия. От этой привычной жестокости, за которой он прятал всё, чего боялся почувствовать. Но она не отступила. Не могла.
«Битва только начинается», — мысленно повторила она, цепляясь за эту мысль, как за якорь. И пусть первый барьер был пробит лишь трещиной, пусть он всё ещё смотрел на неё как на врага — она не уйдёт, пока не докопается до того Скорпиона, которого знала когда‑то.
— Я не пришла читать тебе лекции, — тихо, но твёрдо сказала Эля, глядя ему прямо в глаза, не давая ему спрятаться за холодом взгляда. — И не собираюсь ничего тебе доказывать красивыми словами. Просто расскажу, как всё было. А ты… ты хотя бы просто послушай.
Он чуть прищурился, будто эти слова царапнули его по самому больному. И всё же не отвернулся. Не ушёл. Не захлопнул дверь. Просто стоял, тяжёлый, напряжённый, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
И этого было достаточно. Пока достаточно.
Глава 15
— Начинай, — бросил он, и слово прозвучало как приказ, а не как разрешение. Татуировка на его предплечье снова слабо вспыхнула — не ярким светом, а тревожным мерцанием, как будто сама кожа помнила, где проходит грань. Ограничители тихо щёлкнули, подстраиваясь под всплеск энергии, и Скорпион на мгновение прикрыл глаза, словно пытался удержать внутри ту самую лирран, которая рвалась наружу.
— Говори, — повторил он, и в голосе не осталось ни насмешки, ни ярости, только пустота, опасная своей глубиной. — Но без оправданий.
Эля кивнула. Она знала: если сейчас начнёт оправдываться, он захлопнет дверь окончательно.
— Оправданий не будет, — она смотрела на мрачного, злого Скорпиона и вдруг почувствовала, как последние нити, что держали её на плаву, с треском лопнули. Плечи опустились, будто из них вынули стержень, а в груди разлилась такая глухая усталость, что даже дышать стало тяжело. Столько напряжения, столько всего навалилось на неё и этот его тон, ледяной взгляд, а поцелуй… Он её целовал. А она целовала его. Чёрт знает что! Она его целовала! Более того, она этого желала! У неё до сих пор ещё всё внутри болело от этого желания… и вот теперь, глядя в его недовольное, почти злое лицо, она просто… сдалась.
Сначала она тихо всхлипнула, потом ещё раз, уже громче, а дальше плотину прорвало: уселась на кровать, закрыла лицо руками и заревела в три ручья, щедро размазывая всю косметику, будто пыталась стереть с лица не только грим, а и весь этот безумный день. Тушь, подводка, вся её раскраска стекали по щекам живописными чёрными ручьями, превращая её в нечто среднее между космической пандой и героиней трагикомедии.
А стоило Скорпиону буркнуть что‑то про «не смей жалобить меня», как слёзы хлынули с новой силой — прямо по закону жанра: чем злее он становился, тем громче и безудержнее она рыдала, будто её эмоции решили отыграться за все те часы, когда она изо всех сил старалась держаться.
— Я п‑психолог! Мне не п-положено быть т-такой… — прорыдала она, заикаясь между всхлипами. — Но я не железная‑а‑а-я… Как только попала в этот космос, так и превратилась в плаксу‑у‑у!
— Прекрати, — прорычал он, и в этом рыке было столько напряжения, что, казалось, воздух загустел.