Страница 26 из 92
— Ты очень изменилась, доктор Миранова, — прошипел он, и в этом обращении было столько яда, что оно резануло по живому. Его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом, словно он сдерживал себя из последних сил, балансируя на грани между тем, чтобы схватить её или оттолкнуть.
Эля не отступила. Она снова расправила плечи, хотя внутри всё дрожало мелкой, неукротимой дрожью, и встретила его взгляд прямо, не пряча ни гнева, ни боли, ни той горькой правды, которую он так упорно отказывался видеть.
— Я тебя не предавала, — тихо, но твёрдо сказала она, вздёрнув подбородок, когда он подошёл ещё ближе. Теперь между ними оставался всего шаг — расстояние, которое могло быть как пропастью, так и мостом. — И если ты думаешь, что я пришла сюда, чтобы снова что‑то вынюхивать, то ты ошибаешься. Я пришла, потому что не могла не прийти. Потому что… — она запнулась, на секунду потеряв привычную твёрдость, — потому что мне не всё равно, что с тобой будет.
Скорпион замер, будто эти слова ударили его сильнее любого удара. В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на смятение — редкое, почти неуловимое чувство для ксикорианца, которого годами учили не показывать ни единой слабости. Он чуть прищурился, словно пытался разглядеть за её словами не хитрость, а правду. И резко выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя эту вспышку ярости, но она не уходила, только меняла форму, становясь холодной и острой, как лезвие.
И в этой короткой тишине, когда даже шум клуба за стенами будто приглушился, Эля вдруг поняла: она не просто борется за его доверие. Она борется за то, чтобы он снова позволил себе верить ей.
— Вот как? — повторил он тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в крике. Он сделал ещё шаг, нависая над ней, и Эля почувствовала, как воздух между ними стал густым, почти ядовитым от напряжения. Но она не опустила глаз, а просто шагнула к нему, схватила его запястье и защёлкнула на нём браслет‑заглушку. Ограничители на его коже слабо вспыхнули, а потом погасли, уступая место её устройству.
— Сними это, — прохрипел он, еле сдерживая эмоции. Голос звучал так, будто слова царапали ему горло. Настоящая ярость искажала черты его лица, делая его чужим, пугающим.
— Это чтобы Викс и те, кто за тобой следит, не прослушали нас, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на миг, будто этим могла доказать свою искренность. — Верь мне. Это просто заглушка, не более того.
Она чуть приподняла руки и показала на свои запястья:
— На мне такой же браслет.
Скорпион смотрел на неё, и эмоции сменялись в его взгляде, как кадры в сломанном проекторе: ярость, боль, неверие, снова ярость — каждая маска надевалась и срывалась в долю секунды, обнажая что‑то глубокое и тёмное. Он резко ухватил Элю за подбородок, пальцы впились почти до боли, но в этом жесте было не только насилие — в нём дрожала какая‑то отчаянная потребность убедиться, что она настоящая, не призрак.
— Скорпион? — прошептала она, и в этом имени было столько надежды, столько мольбы, что оно прозвучало как просьба не терять себя.
Он полностью проигнорировал её, будто её голос не имел веса, не имел права звучать здесь.
— Скарион! — позвала она уже громче, почти крикнула, и этот крик прорвался сквозь его броню, заставил его на миг застыть.
— Ты для меня умерла, доктор Миранова, — выплюнул он, и каждое слово было как осколок льда. — Не смей больше произносить моё имя. Сожалею, что когда‑либо говорил с тобой. Лучше бы я никогда не делал этого и… не касался тебя.
— Тебе надо выслушать меня, — чуть ли не закричала Эля, и голос её сорвался, выдавая, как сильно она держится из последних сил. — Я не предавала тебя! Викс всё подстроил…
Она увидела, как выражение его лица меняется с дикой скоростью, и замолкла, испугавшись того, что видит. Сначала гнев, потом шок, такой острый, что он будто перестал дышать, а затем он побледнел, прежде чем ярость снова накрыла его, как штормовая волна. Лицо стало непроницаемым, словно высеченным из камня, он пристально смотрел на неё и вдруг схватил, впечатав спиной в стену. Резко, без жалости, но и без той полной отрешённости, которая бывает у человека, потерявшего все чувства.
Он вздёрнул её руки и сжал тисками над головой. Эля задохнулась, встретив его взгляд: злой, тёмный, обжигающий, полный такой боли, что от неё становилось физически больно.
— Гадство… — пискнула она, растеряв всю свою решимость и храбрость. Она боролась со слезами, с желанием просто обмякнуть и перестать сопротивляться, но гордость и страх не давали ей сдаться.
На секунду в глазах Скорпиона промелькнуло что‑то похожее на тень вины — короткая, едва уловимая вспышка, тут же упрятанная за новой волной гнева. Но Эля почувствовала лёгкое движение его пальца на своём запястье — он сам, кажется, не осознавал, что делает. Легонько гладил большим пальцем её кожу там, где держал скрещённые руки. Почти неуловимая ласка. И такая говорящая. А взгляд его был тяжёлым, горячим, жадным, будто он хотел запомнить каждую чёрточку её лица, каждую тень в её глазах, прежде чем снова отвернуться навсегда.
Ограничители на его руках слабо мерцали, сдерживая энергию, которая бурлила внутри, грозя вырваться наружу. Татуировка на предплечье пульсировала тревожным белым светом, подчёркивая, как близко он подошёл к грани, что даже ограничители не спасали. Он прикрыл глаза успокаивая себя и лирран, что билась, копилась внутри него не находя выхода.
— Командор хорошо платит за информацию. Но я больше ничего тебе не скажу.
— Я здесь не за информацией, — тихо ответила Эля, и в этой звенящей тишине её голос прозвучал особенно ясно, обнажённо, без всякой защиты. — Я здесь, потому что ты мне небезразличен.
И увидела в его глазах боль — ту самую, которую он пытался скрыть за яростью, упрятать за грубостью, спрятать так глубоко, чтобы никто не смог до неё дотянуться. Но сейчас маска треснула, и эта боль проглядывала сквозь щели, как свет сквозь разбитое стекло. Как когда-то, в том ненавистном кабинете командора.
— Опять ложь, — процедил он, и в этом слове было столько горечи, что оно звучало не как обвинение, а как признание собственной раны.
— Посмотри на меня, — прошептала Эля, и её голос дрогнул, но она не отступила. Пальцы слегка подрагивали, но взгляд оставался твёрдым. — Просто посмотри. И скажи, лгу ли я сейчас.
Скорпион медленно поднял глаза, будто каждое движение давалось ему с трудом, будто он боялся увидеть в ней то, что не хотел признавать. Их взгляды встретились, и на мгновение в комнате стало слишком тихо: даже гул клуба за стенами будто отступил, оставив их одних в этой напряжённой, хрупкой тишине.
— Как я убедился на своей шкуре, ты отменная лгунья, — наконец выговорил он.
— Я спасла твою жизнь! — прошипела Эля, пытаясь вывернуться из его захвата, вернуть себе хоть каплю контроля.
— Я оценил ваше удивительное спасение, — его тон был ледяным, издевательским.
— Тебя командор хотел засунуть в камеру 0‑Х! Никто не выживает после этого. Да отпусти же меня!
— Отпустить? — он хрипло рассмеялся, и от этого смеха у Эли поднялись волоски на теле, а по спине пробежал холодок. — Ну нет.
— Я просто хочу поговорить с тобой! — она снова дёрнулась, выворачиваясь из его рук. Бесполезно. Чёрт! Он что, железный?
Но Скорпион лишь крепче сдавил ей руки, удерживая её в этой мучительной близости, где между ними не было ни воздуха, ни пространства, ни времени.
— Ты чёртов придурок, — Эля устало прикрыла глаза, а потом снова дёрнулась с яростью. — Отпусти меня!
Она снова рванулась, но добилась лишь того, что он прижался к ней всем телом, и Эля замерла, ощутив его возбуждение. Сузившиеся глаза, напрягшиеся вены, побледневшие скулы — всё в нём говорило о том, что он балансирует на грани, где ярость и желание сплетаются в один тугой, болезненный узел.