Страница 11 из 92
— Пойдём в дом, — слегка улыбнулась Эля. — Ты, наверное, голоден после всего этого пути.
Алор ответил ей улыбкой — тёплой, чуть усталой, но настоящей. Он протянул руку, помогая ей подняться. Эля приняла её, и они не спеша пошли вдоль берега, тихо переговариваясь. Алор расспрашивал про Землю, про её родной дом, про то, каким он был. В его вопросах не было праздного любопытства: он будто собирал эти кусочки, чтобы сложить из них целую картину — её.
Когда они подошли к дому, Эля невольно замерла на секунду: вокруг стояла непривычная тишина. Даже соседский дом, обычно наполненный грохотом гитар и странными звуками, теперь будто затаился. Ни криков, ни басов, ни надрывных репетиций, только шум волн и лёгкий вечерний ветер.
Эля приложила ключ к кодовому замку, дождалась тихого щелчка и распахнула дверь, пропуская Алора вперёд. Она провела его в комнату.
— Вот, это гостевая спальня, — показала она, включая мягкий свет. — Можешь принять душ, отдохнуть… Всё, что нужно, найдётся.
Алор кивнул, на мгновение задержал на ней взгляд, будто хотел запомнить эту минуту: дом, свет, её лицо, — и тихо сказал:
— Спасибо.
Сама же Эля отправилась на кухню, чтобы приготовить поздний ужин. По дороге она вдруг спохватилась и заглянула в гостиную: там, на подоконнике, два симбионта — Мурлыка и Нарцисса — сплелись стеблями так плотно, будто пытались друг другу что‑то беззвучно объяснить. Мурлыка подозрительно молчал, а Нарцисса мерцала листьями, словно сдерживала целый поток комментариев.
Эля усмехнулась, покачала головой и, аккуратно взяв оба горшка, отнесла их в ночной сад. Там, в центре клумбы, среди других цветов и растений, они выглядели почти как пара загадочных стражей.
— Здесь вам будет хорошо, — улыбнулась она, расставляя горшки так, чтобы на них падал лунный свет.
И тут в её сознании тихо прозвучал голос Мурлыки:
— Знаешь, она не такая уж и невыносимая. Просто… очень громкая внутри. Но мне кажется, мы поладим.
Эля тихо рассмеялась и на секунду задержалась, глядя на два горшка. Потом тряхнула головой, прогоняя лёгкое удивление, и вернулась в дом — туда, где сейчас было самое главное: тепло, свет и тот, кто нашёл её.
Они сидели за столом, и тёплый свет лампы ложился на тарелки, на их лица, на едва заметные тени, которые плясали по стенам, будто подглядывали за этим редким моментом покоя. Эля разлила по чашкам травяной чай.
Алор сделал глоток, прикрыл на мгновение глаза, словно пробовал не напиток, а само ощущение дома, и только потом улыбнулся.
— Расскажи, как прошёл твой древний обряд Вознесения Рода, ритуал, который каждый наследник обязан пройти раз в жизни? — с лёгкой улыбкой спросила Эля, наклонив голову. В её голосе не было назойливого любопытства, только искренний интерес, желание узнать его глубже.
Алор улыбнулся шире, и на миг мелькнул раздвоенный язык, острые клыки — не угроза, а просто часть его природы, такая же естественная, как изгиб его хвоста или цвет сапфировых глаз. Он будто на секунду позволил ей увидеть не просто друга, не просто защитника, а аэлорца до самых корней.
Его голос зазвучал глубже, наполняясь почти ритуальной торжественностью, будто он снова стоял в Священных Пещерах, а вокруг шелестели голоса предков:
— Я провёл три дня в медитативном уединении в Священных Пещерах. Там тишина такая, что слышишь, как кровь бежит по венам, как шепчут камни, как звёзды переговариваются между собой. Потом был сам обряд — церемония, где старейшины передают знания и мудрость поколений. Они не просто рассказывают истории: они вплетают их в тебя, чтобы ты чувствовал, откуда ты пришёл и куда должен вести свой род. Звёзды сложились в благоприятном порядке. Моя связь с предками, с корнями моего народа была установлена.
Хвост Алора медленно качнулся, словно подчёркивая весомость сказанного, будто каждое слово имело свой собственный вес и ритм.
— Я — старший сын, прямой наследник рода. И мама хочет, чтобы я вернулся навсегда, — добавил он чуть тише, уже без торжественности, а с той мягкой грустью, которая приходит, когда между долгом и сердцем возникает тихий, но упрямый спор.
Хвост его ритмично покачивался за спиной — плавно, размеренно, словно в такт какому‑то внутреннему ритму.
— И ты вернёшься? — тихо спросила Эля. Она старалась не выдать, как сильно ей хочется услышать «нет», но в вопросе всё равно дрожала эта тонкая, едва уловимая надежда.
— Нет, — покачал головой Алор, глядя ей прямо в глаза, без отговорок и полутонов. — Пока правит мой отец, всё спокойно. Да и у меня ещё есть три брата. Род не останется без опоры.
Эля опустила взгляд, провела пальцем по краю чашки, будто проверяя, не треснет ли она от того, что внутри неё сейчас происходит, и тихо спросила:
— А если однажды твой отец скажет: «Пора. Род требует твоего присутствия»? Что ты ответишь?
Алор чуть помедлил, и в этом молчании проскользнула тень чего-то давнего — не долга, а привычки подчиняться, впитанной с молоком матери, с первыми уроками этикета для наследника. Потом он медленно покачал головой:
— Скажу то же, что и сейчас: я нужен не только роду. Если я вернусь только потому, что так положено, я стану тенью самого себя. А это хуже, чем любой скандал в совете старейшин.
Он чуть наклонился вперёд, подавшись к ней через стол, будто хотел сократить не расстояние, а ту невидимую пропасть, что всегда лежит между «я должен» и «я хочу».
— Знаешь, в Священных Пещерах, когда голоса предков шепчут тебе о долге, они не говорят, что долг — это только возвращение домой. Они говорят: долг — это не дать погаснуть свету, который ты можешь зажечь. И если мой свет сейчас нужен здесь, значит, я остаюсь.
Эля улыбнулась — не широко, а так, будто боялась спугнуть эту искренность, но в улыбке мелькнуло облегчение.
— Ты красиво говоришь. Почти как поэт.
Алор фыркнул, и на миг в нём проглянул не наследник рода, а мальчишка, которому неловко от похвалы:
— Просто не люблю красивые слова. Но когда речь о важном… приходится подбирать.
Он немного помолчал, прежде чем сказать главное:
— Эля, я должен улететь обратно на станцию, — тихо, но твёрдо произнёс Алор. — Не потому, что хочу оставить тебя здесь одну, а потому что именно там сейчас ответы. Я узнаю всё о Скорпионе — хоть что‑то. И о Хантре тоже. Если миссия была завершена, и банда контрабандистов ликвидирована, то, судя по твоему рассказу, Скорпион должен был улететь на Кси‑Аар.
Эля встрепенулась, выпрямилась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк, который появляется, когда в кромешной темноте мелькает хоть узкая полоска света — маленькая, но настоящая надежда.
— Ты прав, — быстро проговорила она, будто боялась, что, если остановится хоть на секунду, решимость улетучится. — Мне на станции нельзя появляться, но если ты узнаешь хоть что‑то… А вдруг командор обманул его и держит в изоляции?
— Это будет трудно узнать, — нахмурился Алор, и его хвост на миг замер, будто тоже прислушивался к этой тяжёлой мысли, стараясь уловить в ней хоть намёк на лазейку. — Но я попробую. Я шесть лет на станции и обзавёлся нужными связями. Кое‑кто мне доверяет. Кое‑кто шепнет даже то, что не должен.
Он чуть улыбнулся и допив травяной чай до последней капли, поставил чашку на стол с лёгким стуком, будто этим звуком закреплял своё решение, ставил точку, за которой начинались действия.
— Я улечу завтра с утра. И как только узнаю всё, сразу вернусь. Обещаю.
Эля кивнула, крепко сцепив пальцы, чтобы унять дрожь, и всё‑таки сумела улыбнуться с тенью тревоги, но искренне.
— Если тебе удастся с ним поговорить… — она сделала паузу, подбирая слова, будто от них зависело что‑то очень важное, будто в них можно было вложить всё, что она не решалась сказать вслух. — Скажи ему, чтобы был с командором очень осторожен. И… что я не предавала его.