Страница 60 из 67
Старший следователь сглотнул, вздохнул. Открыл рот, закрыл. Почесал указательным пальцем бровь. Он, конечно, сволочь, но не идиот. Понял в какую западню я загнал его.
— Вы передергиваете факты, Соколов, — голос Шульгина утратил сиропную мягкость, стал сухим и официальным.
— Никак нет. Действую строго по инструкции и в интересах государственной безопасности, товарищ старший следователь. Оформлять акт?
Следак перевел тяжелый взгляд на Назарова. Он лихорадочно просчитывал риски. Инстинкт самосохранения с разгромным счетом победил параграфы УПК.
— Ну…пожалуй, мы можем подождать еще сутки. Раз у вас идут оперативные мероприятия…— С умным видом забубнил Шульгин,. — Надеюсь, завтра к восьми утра они уже закончатся.
Старший следователь крутанулся на месте и двинулся к лестнице.
Как только его шаги стихли, Котов шумно, с присвистом выдохнул и вытер ладонью лоб.
— Ну ты даёшь, Соколов… Пожалуй, я никогда не видел Шульгина в такой растерянности. Только имей в виду, ты у него теперь в личном расстрельном списке под номером один. Он тебе этот акт приема-передачи до конца войны вспоминать будет.
— Переживу, товарищ капитан, — спокойно ответил я — Главное, у нас есть двадцать четыре часа. А это в нынешних обстоятельствах — целая вечность.
Про себя подумал — плевать на этого Шульгина. За сутки я точно разберусь с Вороновым. Больше мне и не надо
— Молодец, лейтенант, — кивнул Назаров, затем повернулся к дежурному. — Сержант! Ключи. Веди немца.
Через пять минуту в просторную допросную завели снайпера.
Даже в грязном камуфляже, с разбитой губой он упорно пытался вести себя так, будто мы — просители перед королевским величеством. Фриц сел на привинченный к полу стул, зыркнул на нас исподлобья и плотно сжал челюсти. В его глазах читалось фаталистическое спокойствие человека, который уже приготовился к смерти.
В общем-то, ничего нового. Все та же уверенность в своем героизме и особенности. Значит давить надо именно на это. Даже как-то скучно, честное слово. Хваленый Абвер готовит разведчиков и диверсантов по одной и той же схеме. Обещает им славу в веках и памятные доски по всему Берлину.
— Давай, Соколов, — Назаров кивнул мне, сам отошел к стене, уже привычно полез за папиросами.
Я около минуты молча смотрел на фрица. Сверху вниз. Изучал его пафосную рожу. Затем подошел ближе, замер перед ним.
Немец не шелохнулся, но напрягся. Он ждал классического допроса — криков, ударов, угроз расстрелом. Им же именно так описывают советскую контрразведку. Мол, вас будут бить, убивать, а вы терпите.
— Ты понимаешь меня, — начал я по-русски, медленно, почти доверительно. — Таких спецов не забрасывают в тыл без знания языка. Поэтому давай-ка опустим вот эту часть, где ты твердишь мне «моя твоя не понимать», а я веду допрос на немецком. Такого точно не будет.
Снайпер не ответил, но я заметил, как на его шее едва заметно дернулась жилка. Понимает. Отлично.
Я залез в карман галифе, достал крохотный стеклянный флакон с цианидом — тот самый, который Мишка изъял у фрица при задержании. Забрал его у старлея еще в бане. Взгляд немца мгновенно прикипел к стекляшке.
— Твой билет в Вальхаллу, — я покрутил флакон в пальцах. — Аннулирован. Ты проиграл. Знаешь, что мне интересно…А кто-нибудь из вас вообще понял, почему это произошло? Вы же так грамотно сработали. А главное — быстро…
Я выдержал паузу, давая фрицу возможность проникнуться сказанным.
— Потому что наводчик и предатель, который сидит здесь, в штабе, уже в наших руках. Вы не успели вылезти из своей норки, а он слил нам ваш квадрат. Еще до того, как ваша группа оказалась на позиции. Вы были обречены с самого начала.
Кадык немца дернулся. Он повелся на мой блеф. Поверил, что предатель в руках СМЕРШ. А как иначе? Снайперу и в голову не могло прийти, что их, таких крутых специалистов, взяли нахрапом, без сведений, полученных от «крота»
— Сейчас ты думаешь, что умрешь героем, — мой голос стал тихим, скучающим. — Приготовился, наверное, терпеть пытки. Разочарую. Бить мы тебя не будем. Поступим иначе.
Я сделал паузу, затем продолжил.
— На вид тебе около тридцати пяти. И у тебя однозначно есть семья. Если не жена и дети, то мать, отец, возможно сестра или брат — точно. Любопытно, как они отнесутся к информации, что их сын, муж, брат оказался предателем…
Снайпер не выдержал. Его взгляд, удивленный и непонимающий, резко оторвался от созерцания пятен на полу и метнулся ко мне.
— Да, — Я отвел здоровую руку в сторону, изображая досаду, — Именно так. Мы постараемся, чтоб твое командование получило информацию следующего толка — группа, направленная в советский тыл для уничтожения одного из командующих частями, погибла исключительно по причине предательства с твоей стороны. А потом… Потом мы позаботимся о тебе. У нас имеется новейший препарат из специальной лаборатории в Москве. Один укол. Ты не умрешь. Но химия навсегда выжжет твою память. Ты забудешь свое имя, свою семью, свою страну. Превратишься в пускающий слюни кусок мяса. И в таком виде проживешь еще лет сорок в закрытой лаборатории за Уралом. Никто никогда не узнает, где ты и кто ты. Потому что смерть — незаслуженное благо. Над тобой будут ставить различные эксперименты. Проверять, на какой препарат какая последует реакция. А что за грусть в глазах? — Я наклонился к немцу, так, чтоб наши лица оказались на одном уровне, — Вы же так любите ставить эксперименты над людьми. Разве нет? Рассказать, что делаете в концлагерях? Или ты сам в курсе.
Судя по тому, что взгляд фрица снова опустился вниз, он прекрасно понял, о чем я говорю.
Пальцы снайпера, лежавшие на коленях, мелко задрожали. Это был не страх смерти, а животный ужас перед потерей личности. Пожалуй смерть он бы сейчас реально принял как награду.
— Но есть другой вариант. Сделка. Ты даешь мне ответы. Сколько вас было человек? Где находится радист? Во сколько вы получили сигнал? А взамен я даю тебе слово советского офицера. Тебя расстреляют. Умрешь как солдат. Выбирай, стать овощем с клеймом предателя или уйти достойно.
В допросной воцарилась мертвая, звенящая тишина. Даже Назаров перестал дымить, внимательно наблюдая за развернувшейся перед ним сценой. Внутренняя борьба фрица была видна невооруженным глазом — идеалы рейха трещали под напором личного краха.