Страница 59 из 67
— Вы читали раздел четвертый Положения о Главном управлении Смерш от девятнадцатого апреля? Арест лиц среднего командного состава производится исключительно по согласованию с Военным советом фронта и с санкции прокурора. У вас есть эта санкция? Нет. Протокол личного обыска не составлен. Вы просто взяли советского офицера и шесть часов держите его в подвале.
Назаров потемнел лицом. Котов рядом напрягся еще больше. Мне даже показалось, что Андрей Петрович может не удержаться и расквасить очкастой гниде морду.
— Воронов — ключевой фигурант по делу Пророка, Шульгин. Мы ведем оперативную работу, — глухо, сдерживая ярость, ответил майор.
Примечательно, что он в ответ тоже не стал церемониться. Обошелся даже без имени с отчеством и уж тем более без официального «товарищ капитан». А Шульгин, судя по знакам отличия, является именно капитаном. То есть по статусу и званию он равен Котову, но при этом, явно держит себя выше. Чуть ли не наравне с Назаровым.
Другой вопрос, что при всем желании, как бы старший следователь не пыжился, он не может приказывать майору. У него только один рычаг давления — бюрократия. Вот и ссылается очкастая гнида на приказы, угрожает рапортами и козыряет своей независимостью. Назаров старше по званию, но Шульгин подчиняется не ему, а начальнику Следственного отдела.
— Оперативная необходимость не отменяет Уголовно-процессуальный кодекс и приказы Наркомата обороны, — следак показушно вежливо улыбнулся, — Я уже подготовил рапорт на имя начальника Управления о незаконном содержании подследственного. Более того… — он перевел взгляд за спину майора, на дежурного сержанта. — Мне доложили, что два часа назад доставлен пленный немец. Снайпер Абвера. И снова — где протокол обыска задержанного? Где акт изъятия оружия и личных вещей? Согласно ведомственным инструкциям, с момента водворения в камеру пленный числится за следственным отделом, а не за опергруппой.
Шульгин перестал улыбаться. Его взгляд стал жестким и колючим.
— Сергей Ильич, я требую немедленной передачи обоих фигурантов с полным процессуальным оформлением. Это наша территория и наша ответственность. И если на допросе выяснится, что к Воронову применялись методы физического воздействия без санкции руководства… Последствия вы знаете.
Я покосился на майора. Вид, конечно, у него был…Такой же как у Котова. На виске вздулась и пульсировала вена. Есть ощущение, Сергей Ильич был готов сгрести этого чистоплюя за грудки и впечатать в стену.
И Котов, и Назаров на грани. Сдается мне, именно этого добивается Шульгин. Чтоб кто-нибудь из них сорвался. А лучше оба. Прекрасный повод для докладной о «дискредитации высокого звания советского офицера» и «самоуправстве оперативников». В общем-то, пора вмешаться. А то мы так либо до ночи будем меряться, у кого круче яйца, у оперативного отдела или у следаков. Либо вообще все это дело закончится тем, что Котов, который и без того последние сутки на взводе, расквасит очкастой гниде нос.
Вытянувшись по стойке «смирно», я плотно прижал здоровую руку к шву галифе.
— Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу старшему следователю? — рявкнул бодрым, немного дебиловатым, но максимально уставным тоном.
Назаров бросил на меня хмурый, непонимающий взгляд. Коротко кивнул.
Шульгин нехотя повернул голову. За стеклами его очков читалось откровенное: «Что еще за вошь подала голос?».
— Слушаю вас, лейтенант, — процедил он с вежливой снисходительностью.
— Товарищ старший следователь, вы абсолютно правы, — глядя ему прямо в переносицу «застрочил» я словами. — Нарушение инструкций Главного управления недопустимо. Мы готовы немедленно, прямо сейчас, передать вам обоих фигурантов.
Котов поперхнулся воздухом. Назаров удивленно «крякнул». Однако я даже глазом не моргнул, продолжил свою речь:
— Сию минуту поднимусь к дежурному и оформлю протокол передачи. Но с внесением дополнительных обстоятельств. Есть один нюанс, который мы обязаны зафиксировать в протоколе, чтобы снять с оперативного отдела любую ответственность.
Шульгин чуть прищурился. Его рожа стала не такой довольной.
— Какой еще нюанс, лейтенант?
— Оперативный, товарищ капитан, — выдержав микроскопическую паузу, продолжил я. — Немецкий снайпер взят два часа назад. Его радист прямо сейчас находится в лесу с рацией и кодами. Передавая пленного вам, мы официально завершаем фазу «горячего преследования». Поскольку методы следственного отдела требуют тщательного протоколирования, допрос затянется. Получается, радист уйдет. Мы запишем в акте, что с восьми часов ноль-ноль минут ответственность за возможную утерю вражеского радиста полностью переходит на Следственный отдел. Вы готовы подписать такую бумагу, товарищ капитан?
В подвале повисла звенящая тишина. Дежурный сержант, который усиленно делал вид, будто его здесь нет и он вообще ни видит, как схлестнулись две части одной структуры, глухо, сдавленно закашлялся. По-моему он сдерживал смех.
Честно говоря, абсолютной уверенности, что в контрразведке образца сорок третьего года вообще практикуются подобные «акты приема-передачи» с детальным внесением оперативных рисков, у меня не было. Скорее всего, пленных просто вписывали в дежурную книгу на посту. Мой демарш был чистой воды блефом. Манипуляцией.
Номенклатурные карьеристы одинаковы в любую эпоху. Они до дрожи в коленях боятся документов, где их фамилия стоит рядом со словами «берет ответственность на себя». Одно дело — строчить доносы на оперов за помятые физиономии диверсантов, и совсем другое — собственноручно поставить подпись под тем, что ты лично прервал поимку врага, связанного с покушением на генерала.
Шульгин молча пялился на меня. Пытался понять — это я настолько тупой или настолько умный, что завуалированно осмелился угрожать старшему следователю СМЕРШ.
— И что касается капитана Воронова, — добавил я, не давая очкастой гниде опомниться. — С ним на сегодняшний вечер запланированы важнейшие оперативные мероприятия. Контролируемая явка. Воронов — наша единственная ниточка к руководителю диверсионной группы. Изъяв его сейчас, вы своими руками сорвете раскрытие всей шпионской сети Абвера в полосе фронта. Если забираете Воронова до завершения операции — берете разработку и ликвидацию вражеской сети лично на себя. Опять же, под роспись в акте.
Замолчав, я преданно уставился Шульгину прямо в глаза.