Страница 3 из 67
Лес здесь казался абсолютно вымершим. Глухая, непроглядная стена из старых мокрых елей и густого, переплетенного кустарника. Ни единого звука, кроме монотонного шума дождя, который, к счастью, снова пошел на убыль.
Где-то впереди, метров через двести, затаились бойцы СМЕРШа. И где-то неподалёку сидит невидимый наблюдатель Пророка. Я так понял, подрывник контролирует процесс со стороны. Саму сторожку он не увидит. Просто ровно в три часа сделает то, что должен.
Я тяжело рухнул в мокрые кусты папоротника, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Карась присел рядом.
— Как пойдем дальше? — спросил он вытирая грязное лицо мокрым рукавом гимнастерки. — Точного расположения оцепления не знаем. Поползем вслепую — сто процентов нарвемся. В темноте нервы у всех на пределе. Пристрелят свои же.
— Свои — полбеды, — я судорожно глотал сырой воздух. — Нам надо подобраться к смершевцам так, чтобы тот урод с биноклем ничего не заподозрил. Если он увидит, что к просеке крадутся двое бойцов, поймет — засада вскрыта.
— И что? — Карась нахмурился.
— И то, Миша. Он не станет ждать. Просто крутанет ручку. Тогда хана всем.
Карась грязно выругался сквозь зубы.
— Нет. Мы пойдем в открытую. Прямо через оцепление, — я криво усмехнулся. Идея была безумной, суицидальной, но в нашем положении — единственно верной. — Кого подрывник ждет меньше всего? Кто неподалёку от поселка может шляться по лесу ночью. Орать и ломать ветки?
Карась непонимающе уставился на меня. Секунда, две… Он прищурился. Покачал головой. До Мишки дошло.
— Это не план, Соколов. Это какая-то ересь. Ты имеешь в виду, изобразить пьяных тыловых крыс? — старлей снова мотнул головой. — Рехнулся, лейтенант⁈
— Не рехнулся, — отрезал я, — Включай башку, Миша. У тыловиков всегда есть доступ к неучтенному спирту, трофейному шнапсу или самогону из соседних деревень. В отличие от бойцов на передовой, у которых каждый день — игра со смертью, штабные вечно страдают от скуки и нервного напряжения. Ты что, никогда не слышал рассказов, как кто-то из снабженцев или писарей напивался и шел «в самоволку» к местным бабам в соседнее село? Или просто плутал в темноте с пьяных глаз?
Карась насупился, помолчал, а потом ответил:
— Ну бывало такое. Твоя правда.
— Вот! А теперь залезь в голову этому подрывнику. У него в руках жизнь целого отряда смершевцев. Это его главная цель. И тут из кустов вываливаются два горланящих придурка. Что он подумает? Интенданты где-то спирта нажрались и заблудились. Этот гад затаится. Будет ждать, пока пройдём мимо. Время взрыва — три часа. Но он притормозится. Знаешь, почему? Мы не полезем в центр. Будем шататься по самому краешку. То есть, если подрывник активирует мины, не факт что нас убьёт вместе с бойцами. Это уже не вписывается в план. Ломает схему. Подрывник может занервничать. Из-за этого, скорее всего, решит выждать минут десять.
Карась задумался, переваривая услышанное.
— Свои тоже стрелять не станут, — давил я на старлея, — Когда на тебя прет бухое тело и дурниной орет песни — ты же сразу сообразишь, что диверсанты так не работают. Наши попытаются тихо убрать пьяных идиотов с места операции. Нам это и нужно. Главное — поговорить с Левиным.
Карась тяжело вздохнул.
— Какую песню? — Спросил он недовольно.
Опер есть опер.
— Ту, которую знают все, но немецкие агенты петь точно не станут. Давай «Синий платочек». На три, четыре. Закидывай мне руку на плечо. Шатайся. И пой. Громко, фальшиво, от души.
Мы поднялись из кустов. Я обхватил Карася за пояс, он тяжело повис на моем плече. Мы вывалились из зарослей на узкую лесную тропинку. Намеренно громко ломали ветки, топали сапогами по влажной земле, разбрызгивая грязь.
И на весь ночной, настороженный лес, перекрывая шум ливня, раздался наш пьяный, нестройный, истошный рев:
— Синенький скромный платочек! Падал с опущенных пле-е-еч!!