Ловелас 8

4

Главювелирторг на Петровке я нашёл сразу — по вывеске и по тому, что дверь мне открыли изнутри раньше, чем я до неё дотянулся.

Внутри было пусто.

Абсолютно. Ни покупателей, ни продавцов за прилавками. Длинный зал с лепниной, паркетом и витринами по обеим стенам, и в витринах горит свет — вот такая деталь меня и добила: свет для меня одного включили заранее.

От дальнего конца ко мне уже спешил человек.

Маленький, круглый, лысый, в чёрном костюме и с платком в наружном кармане бархатного пиджака. Лет пятидесяти. Пока он шёл через зал, лицо у него успело сменить три выражения, и все три были варианты одного и того же — как бы не ошибиться.

— Мистер Миллер? Кристофер? — Он схватил мою руку и потряс обеими своими. — Соломон Абрамович. Директор. Соломон Абрамович Штейнберг, к вашим услугам.

Ну а кто бы еще тут торговал ювелиркой?

— Здравствуйте.

— Нам звонили. Полчаса назад. — Он оглянулся на закрытую дверь, потом опять на меня, и понизил голос, хотя в зале нас было двое. — Я так понимаю, вы от Богдана Захаровича?

— Можно сказать и так.

— Понял. Всё понял. — Он закивал так, что заколыхались щёки. — Магазин закрыт, я вывесил табличку — учёт. Никто не войдёт. Смотрите спокойно, никто вас не потревожит.

— Соломон Абрамович, я всего лишь хочу купить подарки.

— Конечно! Именно! — Он засуетился вокруг витрины. — Подарки. Дамам?

— Дамам.

— Скольким?

— Трем.

Штейнберг на секунду замер, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на профессиональное уважение.

— Значит, три разных вещи. Ни в чём не должны повторяться, я вас понял абсолютно. — Он потёр ладони. — В зале, честно скажу, ничего для вас нет. В зале ширпотреб. Пойдёмте.

Запасники были в подвале, за двумя дверями и решёткой.

Комната с бетонным полом, стеллажами и большим столом под лампой, накрытым зелёным сукном. Опять зелёное сукно, куда я ни приду. Прямо ощущаю мощное желание им отделать свой кабинет в поместье.

Штейнберг сходил куда-то за перегородку и вернулся с плоскими лотками. Поставил на стол, снял с одного бархатную накидку.

И я замолчал.

Серьги с грушевидными изумрудами в старой серебряной оправе. Брошь-бант, усыпанная мелкими бриллиантами, штук пятьдесят, не меньше, с креплением, которого я никогда не видел — под корсаж. Колье с сапфирами и застёжкой, сделанной под пальцы, которые не привыкли ничего застёгивать сами. Диадема, разобранная на части и уложенная в углубления. Кольцо с бриллиантом в изумительной старой огранке, не нынешней, а той, с высокой шапкой.

Я взял в руки серьги и повернул к лампе.

На тыльной стороне были инициалы. Русские, вязью, две буквы.

— Соломон Абрамович.

— Да?

— Это откуда?

Он аккуратно поставил на стол второй лоток.

— Это из фондов, — сказал он.

— Я понимаю, что из фондов. Я спрашиваю, откуда оно в фондах.

Штейнберг помолчал.

— Мистер Миллер, — сказал он наконец. — Это очень старые вещи. Восемьдесят, сто, сто двадцать лет. Их делали Болин, Овчинников, Сазиков, была ещё фирма Хлебникова. Прекрасные мастера. Лучшие в Европе, если хотите знать моё мнение.

— И где их владельцы?

— Владельцы, — тихо сказал Штейнберг, — сдали их государству.

Он произнёс это так ровно, что я понял: эту фразу он говорит не первый раз и никогда не говорит по-другому.

Я положил серьги обратно в бархат.

Я стоял в подвале на Петровке, смотрел на три лотка и очень отчётливо себе всё представлял.

Женщину, которая надевала эти серьги перед зеркалом, а горничная застёгивала ей сзади колье, потому что застёжка неудобная. Бал, ложу, зимний вечер, санки. Какую-нибудь Елизавету Николаевну, у которой были инициалы вязью и три имения.

И потом восемнадцатый год, и человека в кожанке с описью, и «сдали государству».

А через тридцать пять лет американский издатель выбирает эти серьги в подарок студентке журфака из Ярославля.

История — та ещё шутница.

— Есть чуть посвежее, — сказал Штейнберг, все поняв. — Наше, советское, двадцатых годов и тридцатых. Есть трофейное.

— А трофейное чьё?

— Немецкое, — сказал он, — тоже из фондов.

Ладно. Не будем.

— Соломон Абрамович, — решил пошутить я. — А пасхальные яйца Фаберже у вас есть?

Он побледнел.

Не смутился — именно побледнел, сделал полшага назад от стола.

— Мистер Миллер…

— То есть есть?

— У нас… — Он сглотнул. — У нас есть одно яйцо. В спец. хранилище. Но насчёт него указаний не было. Мне про них никаких указаний не давали, вы понимаете? Мне сказали — обеспечить украшения. Про яйцо ничего не говорили. Это же национальное достояние, да и не пропустят вас с ним через границу… Нужно специальное разрешение Минкульта.

— Соломон Абрамович. Я пошутил.

— Точно?

— Точно. Мне не нужно яйцо Фаберже. Мне нужны серьги, браслет и что-нибудь третье.

Он выдохнул так, что колыхнулась накидка на лотке.

— Слава богу, — сказал он. — Извините. У меня, знаете, нервы.

Выбирали мы час.

Штейнберг оказался в своём деле настоящим профессионалом — как только речь пошла про камни и оправы, он перестал бояться и заговорил дельно. Спрашивал про цвет глаз, про цвет волос, про рост, про то, какие серьги носят дамы.

В итоге взяли вот что.

Браслет — золотой, широкий, звеньями, с крупными сапфирами по всей длине и с ажурной застёжкой в виде узла. Не старинный, тридцатых годов, наш. Тяжёлый, ощутимый, из тех вещей, которые чувствуешь на руке весь день. Такой подойдёт высокой девушке с сильными руками, которая десять лет прыгает у сетки.

Серьги — серебро, широкие листья, на которых видна каждая прожилка, украшены изумрудами. Штейнберг сказал, что камни уральские, работа середины прошлого века, и что зелёный идёт зеленоглазым.

И третье — подвеска. Небольшая, скромная, бриллиант в старой огранке на тонкой золотой цепочке, оправа тоже лепестками. Простая настолько, что её можно носить с ситцевым платьем и не выглядеть смешно. Вот эту я выбирал дольше всего и в конце концов остановился на ней именно за это.

Штейнберг упаковал каждую вещь отдельно: футляр, обтянутый бархатом, внутри атлас, сверху бумага, потом коробка, потом бечёвка с сургучом. Три аккуратных пакета.

Никаких чеков, никаких квитанций, никаких бумаг вообще. Я даже не узнал, сколько это стоит, и, честно говоря, боюсь думать.

Уже на выходе через зал зацепился взглядом за витрину.

Ту самую, про которую Штейнберг сказал, что там только ширпотреб.

Там среди часов, запонок и обручальных колец лежали печатки. Золотые, серебряные… Я подошел, пригляделся. Мне тут же глянулась одна.

Мужская, тяжёлая, красное золото, широкая шинка, а сверху — плоская площадка тёмного камня, гладкая, без всякой резьбы.

— Соломон Абрамович. А это чье?

Он подошёл, посмотрел через стекло и махнул рукой.

— Это? Это наше, ленинградское, прошлогоднее. Золото пятьсот восемьдесят третьей, камень — гематит, не дорогой.

— Почему пустая?

— Потому что печатки продают пустыми. — Он открыл витрину и достал кольцо. — Человек покупает, потом идёт к граверу и заказывает, что хочет. Монограмму обычно. У кого фантазия — что-нибудь другое.

Он положил её мне на ладонь.

Тяжёлая. Из тех вещей, которые чувствуешь на руке постоянно и потом не можешь без них.

— Соломон Абрамович. Сколько она стоит?

— Мистер Миллер, у нас с вами…

— Сколько она стоит?

Он замялся.

— Восемьсот сорок рублей.

Я полез во внутренний карман и достал всё, что там было. Потом из бокового. Потом из бумажника.

Разложил на прилавке и пересчитал.