Страница 6 из 67
Номер я запомнил с первого раза. Пять семёрок, попробуй забудь. Небось рекламный, спецом купили.
— Запомнил? — спросил Кобулов.
— Да.
— Повтори.
Я повторил.
Он кивнул, взял лист, поднёс к пепельнице и чиркнул спичкой. Бумага занялась, свернулась и стала чёрной.
— Вот и хорошо, — сказал он и налил по третьей — Поздравляю с орденом. Знаешь скольким иностранцам его вручили?
— Скольким?
— Трёмстам тридцати двум.
Это значит, что я три тройки.
Выпили.
После третьей Кобулов положил обе ладони на стол и посмотрел на меня уже совсем по-домашнему.
— Слушай, дорогой. А могу я ещё что-нибудь для тебя сделать? Прямо сейчас, пока ты тут. Говори, не стесняйся.
И вот тут я задумался всерьёз. В голове щелкал калькулятор иностранцев с Красной Звездой. Я сосредоточился.
У меня в кармане лежала пачка рублей, которых я так и не потратил.
И у меня в этой стране осталось три женщины. Тройки меня просто преследуют!
Одна перешивает единственное выходное платье и ни разу в жизни не пробовала чёрную икру. Вторая ходит в ситцевом платье с двадцатью тремя пуговицами и штопаной комбинации. Третья сильно любопытная и поэтому поехала на дачу в Сокольники.
Зачем мне рубли в Штатах?
— Я хочу купить подарки, — сказал я. — У меня остались лишние рубли.
Кобулов просиял так, будто я сделал ему лично огромное одолжение.
— Ай, хорошо! Ай, как хорошо! Правильно! — Он хлопнул ладонью по столу. — Мужчина должен дарить подарки, иначе зачем он мужчина. Кому?
— Не важно.
— Понял, не спрашиваю. — Он подмигнул. — Значит, так. Пойдешь на Петровку. Знаешь Петровку?
— Найду.
— Там Главювелирторг. Магазин. Я сейчас позвоню, скажу, что зайдёт наш человек, Мельников. Милл это же мельница?
— Да
— Тебя встретят, откроют, что надо, покажут из запасников — там такое лежит, чего в витрине никогда не бывает.
— Хорошо. Сколько у меня примерно…
— Денег не надо, — замахал руками Кобулов — Подарок!
Я поставил рюмку.
— В смысле?
— В прямом. Выбирай, что понравится.
— Богдан, подожди. Это же магазин.
— Магазин, — согласился он.
— Государственный.
— Государственный.
— И я просто прихожу и беру?
— И просто приходишь и берёшь, — сказал Кобулов и налил ещё.
Я смотрел на него и думал, что вот прямо сейчас, в этом кабинете, мне объяснили, как на самом деле выглядит коммунизм. От всех по способностям, кое для кого, не для всех, по потребностям.
И по звонку.
— Слушай, — сказал я. — Это же и есть коммунизм. От каждого по способностям, каждому по потребностям в их золотом воплощении.
Кобулов не понял иронии совершенно.
— А ты как думал? — сказал он с гордостью. — Строим!
— Серьёзно, никаких денег?
— Кристофер. — Он перестал улыбаться и стал говорить медленно, как объясняют ребёнку простую вещь. — Лаврентий Павлович вчера, перед вылетом, вызвал меня и сказал так: Богдан, для нашего американского друга ничего не жалко. Сделай для него всё.
Он развёл руками.
— Вот я и делаю всё.
И поднял рюмку.
— Давай ещё по одной. За наших женщин, которым мы будем покупать подарки. Чтобы они нас помнили.
Мы выпили.
Коньяк был отличный, стол был отличный, орден лежал в коробочке у меня в кармане, номер пиццерии не желал вылезать из головы, а до Петровки отсюда было десять минут пешком.
И вот тут я поймал себя на мысли, от которой мне сделалось нехорошо.
Мне всё это нравилось. Я бы тут остался жить.