Ловелас 8

3

Пропуск действительно был заказан.

Охранник на Фуркасовском сверил фамилию, вызвал сопровождающего по телефону. И меня повели тем же маршрутом — лифт, коридор, поворот, ещё коридор. Только на этот раз лейтенант шёл быстрее и не останавливался у поворотов. Да и встречных никого не было. Мне стало интересно, а правда ли Есенина пускали на экскурсию во внутреннюю тюрьму Лубянки? Или вранье? Вроде бы он хвастал дамочкам, что Блюмкин по первому звонку приглашал его на расстрелы белогвардейцев. Представляю себе лицо Берии, если я тоже попрошусь на экскурсию по Госужасу...

Кабинет Кобулова был этажом ниже бериевского и вдвое меньше. Но все-равно большой.

И совершенно другой.

Зелёное сукно на месте, сейф на месте, портрет Ленина на месте — но на длинном столе для совещаний, в дальней его половине, было накрыто.

Не закуска, а стол. Скатерть, тарелки, вилки, хрусталь. Тонко нарезанная осетрина, буженина, лимоны кружками, зелень, сыр, солёные грузди в отдельной миске, тарелка с чем-то тёмным и глянцевым, что оказалось потом маринованным чесноком. Хлеб. Две бутылки.

Кобулов встал из-за письменного стола и пошёл ко мне с распахнутыми руками.

— Кристофер! Дарогой! Как я рад тебя видеть…

И обнял!

Меня, честно говоря, качнуло. В нём было килограммов сто двадцать, и обнимал он как медведь на ярмарке — от души и с полным отсутствием сомнений в том, что мне это приятно. А ведь он говорит без акцента, чисто. Зачем играет этого радушного кавказца?

— Богдан Захарович…

— Богдан! Просто Богдан. Мы с тобой в бане вместе сидели, какой я тебе Захарович. — Он развернул меня за плечи к столу. — Садись, садись. С дороги, голодный, я знаю.

— Я не голодный.

— А я вот уже аппетит нагулял, давай перекусим, выпьем…

Спорить было бесполезно.

Он сел напротив, взял одну из бутылок и повернул этикеткой ко мне.

— Смотри.

Тёмное стекло, простая наклейка. «Двин».

— Коньяк, — сказал Кобулов. — Армянский. Пятьдесят градусов, выдержка десять лет. Пять звезд. Слышал про такой?

— Не слышал.

— Ай. — Он поцокал языком. — Это, дорогой, тот самый коньяк, который Хозяин каждый год отправлял в Лондон Черчиллю. Ящиками. Черчилль его на конференции в Тегеране попробовал, потом написал письмо, попросил, и с тех пор ему возили. Говорят, он его каждый день пил.

— И до сих пор возят?

Кобулов замер на полсекунды с бутылкой в руке.

— Нет, — сказал он. — Не возят

— Почему?

— А ты про речь в Фултоне не слышал?

— Нееет

— Эх, молодежь… Был Черчилль нашим другом, а стал врагом. Железный занавес, сдерживать СССР… А как нас сдержишь? Мы первая страна, вставшая на коммунистический путь развития! За нами будущее.

И разлил.

Напиток был тёмный, почти чёрный, и пах невероятно — сухофрукты, ваниль, что-то дымное. Я в коньяках не разбираюсь, но этот был хорош, у Черчилля был отличный вкус.

— С этим сортом еще одна смешная история была, дарагой.

— Какая?

— Уже к Потсдаму готовимся, сложные переговоры, письмо, от Черчилля. Как мол так, Двин испортился? Хозяин Лаврентия вызывает, разберись!

— Он действительно, испортился? — мне стало любопытно

— Да, градус упал. Но вождь вина пил, коньяки не очень любил. Вот и прошляпили.

— Что прошляпили?

— Дам там Саркисяна посадили в Армении. А он главным технологом завода был, от него весь вкус зависел, крепость…

— И что же?

— На следующий день выпустили, сам телеграмму в управление АССР посылал.

Кобулов поднял рюмку.

— Значит, так. Первый тост.

Он встал. Я тоже начал вставать, он махнул рукой — сиди.

— Пью за нашего друга. За друга Советского Союза. — Он смотрел на меня без всякого паясничанья, и лицо у этого громилы было совершенно серьёзное. — Ты, Кристофер, за одну неделю сделал для наших двух стран больше, чем все твоё посольство за четыре года.

— Богдан…

— Тост говорю я. — Он поднял рюмку выше. — За тебя. И за нашу дальнейшую дружбу. Чтобы она была долгой.

Чокнулись, выпили.

Пошло легко и тепло, и я почувствовал, что после всех этих траурных мелодий, это ровно то, что нужно.

Кобулов крякнул, подцепил вилкой груздь, съел, тут же разлил еще по одной. И полез рукой во внутренний карман кителя.

— И прими в знак этой дружбы.

Он положил на скатерть коробочку.

Небольшая, красная, обтянутая коленкором. Я открыл.

Внутри, в углублении из белого атласа, лежала звезда.

Рубиново-красная эмаль, пять лучей, посередине серебряный красноармеец с винтовкой. Внизу буквы.

Я знал, что это. Такое ни с чем не спутаешь. Но надо проявить уважение, спросить.

— Богдан, что это?

— Орден Красной Звезды, — сказал Кобулов. — Указ Президиума Верховного Совета от девятого апреля.

Я поднял на него глаза.

— От девятого?

— От девятого, — подтвердил он ровно. — Подписан утром.

То есть за несколько часов до того, как самолёт Хрущева и Маленкова зашёл на посадку под Иркутском. Или после. Кто теперь разберёт.

— Указ закрытый, — продолжал Кобулов. — Не подлежит опубликованию. В газетах его не будет, орденскую книжку тоже не даю. Носить не надо, показывать не надо, вообще никому не говори.

Я держал коробочку и представлял себе лицо сенатора Маккарти, если ему когда-нибудь положат на стол информацию. А кто у нас кладет ее? Гувер! Вот с ним надо все сразу и обкашлять по приезду.

— Спасибо, — сказал я.

Потому что отказаться было нельзя. От такого не отказываются, тем более в этом кабинете и после такого тоста. Может сказать “Служу Советскому Союзу?”. Нет, это будет, как будет говорить молодежь в будущем, кринж.

Выпили по второй.

После нее он придвинул к себе лист бумаги, взял карандаш и что-то написал.

Потом развернул лист ко мне.

Семь знаков. Две латинские буквы и пять цифр.

NY 77777

Я посмотрел и не понял.

— Это что?

— Это подарок получше ордена, — покивал Кобулов. — Запомни. Прямо сейчас запомни, наизусть.

— Это же нью-йоркский номер.

— Он самый, — согласился он.

— Он очень простой — пожал плечами я — Запомнить легко. А что это?

— Пиццерия, — сказал Кобулов.

Я моргнул.

— Что?

— Пиццерия. С доставкой. Хорошая, между прочим, я слышал, там неаполитанцы работают.

Он подвинул лист ближе.

— Слушай внимательно, Кристофер. Если тебе что-нибудь понадобится. Что угодно. Любая услуга — понимаешь, любая, — ты берёшь телефон и звонишь по этому номеру. Называешь себя. Называешь свой адрес. И заказываешь пиццу пепперони 14 дюймов. Это крупная.

— Пепперони.

— Ее, — повторил он серьёзно, как повторяют пароль. — Не Маргариту, не с грибами. Пепперони. Через полчаса приедет доставщик. Это будет наш человек. Скажешь ему, что нужно. Он поможет.

Я сидел и смотрел на семь знаков на листе бумаги. Было очевидно, что советская разведка работает в Нью-Йорке. Легальная резидентура, нелегальная, черт их там разберет…

Одно дело знать. Другое — сидеть на Лубянке, пить армянский коньяк и получать номер телефона.

— Богдан, а что значит любая услуга?

— То и значит.

— Совсем любая?

Кобулов посмотрел на меня поверх рюмки.

— Всё, что в наших силах, — сказал он. — Так распорядился Лаврентий Павлович. Дословно: если нашему американскому другу что-то понадобится там, умри, но сделай.

Я откинулся на спинку стула.

Вот оно, значит, как.

Мне только что вручили не орден.

Мне вручили обязательство, и обязательство двустороннее.

И самое поганое, что отказаться я не мог. Помощь и правда может понадобится.