Страница 1 из 2
1
Вера заплакала прямо там, в столовой.
Закрыла лицо ладонями, заревела.
Капитан опомнился первым.
— Училище! На построение шагом марш!
И мальчишки начали выбираться из-за столов, строиться.
Столовая опустела за минуту. Остались пустые тарелки, недопитые стаканы с компотом.
Капитан подошёл к нам, надел фуражку и снова её снял.
— Товарищ Миллер. Прошу меня извинить. Я обязан быть с личным составом.
— Разумеется, мы пойдем.
Он козырнул и вышел, и через стену стало слышно, как во дворе он начинает говорить с мальчишками.
Я взял Веру за плечи и повёл к выходу.
От «Авроры» до «Астории» было не так далеко, решили не вызывать машину, идти пешком.
На улице ветер бил в лицо, и Вера понемногу успокаивалась. Я дал ей платок, Мыскина вытерла лицо, потом припудрилась.
— Извини, — сказала она наконец. — Я не знаю, что это со мной...
— Всё нормально.
— Не нормально. Я на работе.
— Вера…
— Я на работе, — упрямо повторила она. — А реву, как… — Она не нашла с кем сравнить.
Я остановился и развернул её к себе.
— Вера, — сказал я: — Я ни секунды не осуждаю твои эмоции. Если бы в Штатах погиб президент с госсекретарем — я бы плакать не стал. Жалко, конечно, но выберут, назначат новых. Жизнь не останавливается. У вас тут все иначе, я все понимаю.
Она посмотрела на меня.
— Мне просто страшно!
Дальше мы шли молча, и вот тут я наконец начал думать.
Что мне, собственно, делать дальше?
И ответ оказался неожиданный: ничего.
Мне уже ничего не надо делать. Я всё сделал.
Пятого Судоплатов обмолвился насчет “грибочков”. Девятого они случились.
Маленков, Молотов, Хрущёв и Булганин. Плюс замминистра, плюс завотделом, плюс трое дипломатов, плюс экипаж, охрана, секретари
В сообщении так и не было сказано, сколько всего человек погибло…
Я шёл по мосту через Неву, держал под руку шмыгающую носом Веру и считал в уме покойников, к которым имею прямое отношение.
Не косвенное. Прямое.
Потому что без меня Серго не поехал бы за плёнкой. Без плёнки не было бы разговора в бассейне. Без разговора в бассейне не было бы никаких “грибочков”.
Я хотел спасти одного. Погубил многих.
Стоило ли оно того?
Вот вопрос, на который у меня не было ответа ни на мосту, ни потом.
***
«Астория» была уже в трауре.
Флаг над входом приспущен и перевязан чёрной лентой. В вестибюле сняли афишу и вместо неё повесили портрет — все четыре, в рамках, в ряд, с чёрными лентами наискось, и кто-то уже поставил под ними стол с красной скатертью.
Быстро работают. Небось и книгу соболезнований заведут. В Питере есть иностранцы, большая часть живет в «Астории».
Кулагин ждал в вестибюле.
Без шляпы, без портфеля, с расстёгнутым воротом. Он бросился ко мне через весь зал.
— Мистер Миллер! Вы уже… вам сказали?
— Слышал по радио.
— Ужас. Какой ужас. — Он вытер лоб. — Я не знаю, что теперь делать. Мне никто ничего не говорит. Я звонил в обком, никаких указаний, я звонил в горисполком…
— Пётр Игнатьевич.
— Да?
— Я прерываю визит.
Он замолчал и посмотрел на меня почти с благодарностью.
— Я понимаю, — сказал он. — Я всё понимаю.
— Мне нужно в Москву. Сегодня.
— Самолётом не выйдет. — Он покачал головой. — Вылеты гражданских бортов приостановлены с полудня по всей стране. До особого распоряжения.
Ну разумеется. Небо закрыто. Первое, что делают в таких случаях.
— Тогда поезд.
— Достану билеты на «Красную стрелу», — сказал Кулагин, и в голосе у него появилось что-то живое. — Достану, даже не сомневайтесь.
***
Московский вокзал вечером был почти пуст.
Из репродукторов шла траурная музыка — та же самая, одна и та же запись по кругу, с шипением на стыке. Носильщики стояли без дела и курили в стороне. Буфет был закрыт на висячий замок.
А вот портретов ещё не повесили. Не успели.
Кулагин довёл нас до вагона, вручил билеты, пожал руку и потоптался.
— Кристофер. Если что-нибудь понадобится… — Он не договорил и махнул рукой. — Впрочем, что тут теперь понадобится.
— Спасибо, Пётр Игнатьевич.
— Не за что.
Он ушёл по перрону, сутулясь, и я подумал, что этому человеку сегодня страшнее, чем мне.
«Красная стрела» шла пустая.
В нашем вагоне из десяти купе были заняты три: наши два и ещё одно, в дальнем конце. Проводница ходила по коридору с растерянным видом человека, у которого работы вдвое меньше обычного и от этого только хуже.
Вере досталось отдельное купе, через одно от моего. Она сказала «спокойной ночи» ещё на перроне, и я не стал спорить: ей нужно было побыть одной, а мне, честно говоря, тоже.
Поезд тронулся ровно в двадцать три пятьдесят пять — секунда в секунду, несмотря ни на что.
Через полчаса я накрутив себя, вышел в коридор попросить чаю и развеяться. Уже не мог по сотому кругу прогонять всю эту историю через себя.
У окна уже стояли двое.
Пожилые, обоим за пятьдесят, оба в хороших костюмах и оба без галстуков — сняли, видимо, сразу после отправления. Один плотный, круглолицый, с редкими зачёсанными волосами. Второй повыше, тяжёлый, с крупными руками и мрачным лицом. Он держал в руках пепельницу, в которую оба курили.
Разговор при моём появлении оборвался.
Я кивнул и встал у соседнего окна.
Они помолчали, потом плотный посмотрел на меня внимательнее. Потом ещё внимательнее.
— Простите, — сказал он. — Вы Кристофер Миллер?
Я обернулся.
— Да. А откуда вы меня знаете?
— Так о вас сегодня в «Правде» написали.
Он ушёл в своё купе и почти сразу вернулся с газетой, передал мне ее. Я раскрыл, нашел себя любимого.
Заголовок: «Американский издатель о свободе печати и охоте на ведьм». Ниже — моя фотография у чёрного фаэтона, рука на дверце, улыбка во весь рот. Фотограф Правды постарался.
Я пробежал глазами текст.
Отработали чисто, надо отдать должное. Сегрегация — вся. Маккарти, зал триста восемнадцать, юрист Кон, требование убрать камеры — всё на месте, и даже с подробностями. Безработица — на месте. Мысль про то, что читатель складывает правду из врак трех газет, — вырезана начисто.
И, разумеется, никакого дела врачей. И никакого вопроса про то, что было бы с редактором, который написал бы разгромную передовицу про члена Президиума.
Ну, этого я и не ждал.
— Хороший материал, — сказал я. — Спасибо, что показали. А вы, простите, кто?
Плотный протянул руку.
— Андрианов. Василий Михайлович. Первый секретарь Ленинградского обкома.
Второй, мрачный, подал руку тоже.
— Игнатов. Николай Григорьевич. Второй секретарь.
Я пожал обе.
И подумал, что за одиннадцать месяцев в этом веке привык к таким совпадениям, а привыкать к ним нельзя.
— Едете в связи с… — Я не закончил.
— Да, в связи, — покивал Андрианов. — Срочно вызвали.
— Похороны?
— И похороны тоже. — Игнатов достал папиросы, предложил мне, я отказался. — Собирают всех. Первых секретарей республик, краёв, областей.
Он закурил и добавил, глядя в окно:
— Второй раз за два месяца, между прочим.
Помолчали.
За стеклом было черно, только изредка пролетал фонарь на переезде.
— Скажите, — начал Андрианов осторожно, — а у вас там, за границей, как это воспримут?
— Пока не знаю. Я весь день был в Ленинграде. Думаю, выразят соболезнования, будут договариваться с новым руководством. С кем кстати? Есть мысли?
Андрианов покосился на меня.
— Николай Григорьевич…
— Да брось. — Игнатов махнул папиросой. — Его в “Правде” на третьей полосе напечатали!