Страница 8 из 67
Девятьсот двадцать с чем-то. Мой “обменный фонд”, который я так и не сумел потратить за восемь дней, потому что за меня всё время платил кто-то другой. В основном государство.
— Вот, — сказал я. — Всё, что есть. Берите.
Штейнберг посмотрел на деньги, потом на меня, и лицо у него сделалось несчастное.
— Мистер Миллер, мне же не велено брать с вас деньги.
— Соломон Абрамович. За те три коробки вы у меня денег не брали, и я даже спрашивать не стал, сколько они стоят, потому что боюсь ответа. А за эту возьмите.
— Почему?
— Зачем мне рубли в Штатах?
Он подумал.
Потом сгрёб деньги, отсчитал восемьсот сорок, а остальное подвинул обратно ко мне.
— Сдача, — сказал он твёрдо. — Иначе не по-честному.
И выписал чек. Настоящий, от руки, с печатью — единственный документ, который я получил в этой стране за восемь дней.
— Гравировать будете?
— Не знаю. Тоже подарок.
Штейнберг понимающе кивнул, написал сзади чека номер.
— Вот мой номер телефона, если понадобится гравировка, я все устрою, денег не возьму.
Он проводил меня до двери и на прощание задержал мою руку в своей.
— Мистер Миллер. Будете еще в Москве, заходите, всегда будем рады!
— Постараюсь.
***
В посольство я вернулся к обеду, с 4-мя коробками.
Мартин был у себя и выглядел грустно.
— Вот тебе билет, — сказал он и подвинул по столу конверт. — Аэрофлот, сегодня, двадцать один сорок. Внуково — Берлин. В аэровокзале в Шёнефельде тебя наши посольские подхватят.
— Так скоро?
— Лично Даллес распорядился. Пришла телеграмма ускорить твою эвакуацию
— Который из?
— Который старший.
Ага, значит Джон. Глава Госдепа.
Я взял конверт.
Вот и всё, значит.
— Сегодня?
— Сегодня. Небо открыли для международных с полудня, внутренние ещё стоят. — Он снял очки, протёр и надел обратно. — Из посольства машина в семь, я тебя отвезу.
— Какой самолет?
— Новый, 14-й ИЛ
— Ясно.
Мы помолчали.
— Кит, — сказал Мартин. — А ты нас хоть вспоминать будешь?
— Не только буду, но и еще приеду. Держи подарок!
Я вручил коробку с печаткой.
Он замер.
— Мне?
— Тебе. Открывай.
Мартин развязал бечёвку, снял бумагу и открыл футляр.
Печатка лежала на атласе и в свете настольной лампы выглядела ещё тяжелее, чем на прилавке.
Он молчал долго.
— Кит, я не могу.
— Можешь.
— Я сотрудник дипломатической миссии. Мне нельзя принимать подарки от…
— От кого? — сказал я. — От гражданина Соединённых Штатов Америки, налогоплательщика и владельца восемнадцати общенациональных газет? Вот чек, смотри. Магазин на Петровке, восемьсот сорок рублей, мои личные деньги, которые я не успел потратить.
Он взял чек, посмотрел на него и почему-то именно от него и расклеился. Тяжело вздохнул:
— Она пустая, — сказал он, вертя кольцо.
— Печатки продаются пустыми. Позвонишь вот по этому телефону — я показал номер на обороте чека — Зайдёшь к граверу, тут рядом, на Петровке и закажешь, что захочешь. Хоть монограмму, хоть якорь, хоть кинокамеру.
— Почему кинокамеру?
— Потому что, Мартин, — я забрал у него футляр, вынул печатку и вложил ему в ладонь, — ты в марте вошел в историю именно своей фотокамерой. Снял то, что через пятьдесят лет будут показывать в школах.
— Ты приедешь еще в Союз?
— Обязательно!
Он посмотрел на меня недоверчиво.
— Мартин, я серьёзно. Слушай, сейчас начнётся другое время. Корея кончается — это уже решено, не сегодня-завтра объявят. Вена будет, саммит. А как только пойдут переговоры, пойдут и контакты: делегации, обмены, журналисты…
— Оптимист. Старший то большой антикоммунист, ненавидит Союз.
— А младший Даллес?
— Реалист. Лучше бы он возглавил Госдеп, а не ЦРУ.
Я постучал по конверту. — Мы между прочим, тут открываем корпункт. HTV. Первое западное телевидение в Москве. Я уже дал команду Эстер Херст, чтобы искали оператора и редактора с русским.
— Разрешат?
— Мне — разрешат.
Мартин посмотрел на меня и решил не спрашивать почему.
— И у меня к тебе просьба, — сказал я.
— Какая?
Я положил на стол еще три коробки в ряд.
— Передать вот это. Трём девушкам. Имена и координаты я тебе сейчас напишу. Двух ты и так знаешь.
Он посмотрел на коробки.
Потом развязал бечёвку на одной. Я не стал останавливать.
Мартин открыл футляр.
И минуты полторы не говорил вообще ничего.
Потом очень аккуратно закрыл его, положил на место и посмотрел на меня.
— Кит.
— М?
— Там очень дорогие камни на украшениях!
— Так и девушки замечательные.
— Не сомневаюсь…
— Бриллианты в старой огранке в золоте… Ну не знаю. Очень дорого. — Он показал на остальные две коробки. — Там тоже?
— Там серьги с изумрудами и золотой браслет с сапфирами.
Мартин тяжело вздохнул.
— Три штуки, — сказал он.
— Три.
— Три девушки.
— Три.
— За неделю.
— За неделю, — согласился я.
Он снял очки и стал массировать переносицу.
— Кит. Ты пробыл в этой стране девять дней. Из них две ночи ты вообще не ночевал в гостинице, а один день провёл в Ленинграде.
— Восемь.
— Что восемь?
— Восемь дней. Я приехал второго.
— Тем более! — Мартин всплеснул руками. — Восемь дней! Ты хочешь сказать, что за восемь дней, из которых половину ты сидел на Лубянке и на каких-то дачах, у тебя тут было три женщины?
— Ага.
— И одна из них — я даже не буду называть имён, — но одна из них та, про которую я думаю? Из МИДа?
— Возможно.
Мартин уронил голову на руки.
— Я в этой стране два года, — сказал он в столешницу. — Два года, Кит. Я вчера в Коктейль-Холле не смог познакомиться с шведкой.
— Так ты просто не владел методикой. Я тебе ее объяснил.
Мартин поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом.
А потом засмеялся.
— Кит, у тебя тут не корпункт HTV выйдет. У тебя тут выйдет представительство по улучшению советской демографии. Ладно, все сделаю, подарки передам.
Я взял ручку и стал писать на посольском бланке имена и координаты.