Ловелас 8

27

К двум часам ночи вечеринка начала сдуваться.

Это происходит всегда одинаково и по одному расписанию, хоть в Холмби-Хиллз, хоть в общежитии на Уилшире. Сначала уезжают те, кто приехал показаться. Потом расходятся пары. Потом остаются трое несгибаемых у бара и один спящий в шезлонге, и оркестр играет уже не для зала, а для себя.

Половина второго — уехали кинобоссы, все пятеро, каждый на своей машине, и каждого провожали до самых ворот человек по шесть. Никто не остался у меня на ночь. Печалька. Без четверти два — разъехались актёры. В два оркестр доиграл последнюю и начал сматывать провода; Литл Ричард ушёл со сцены, не снимая ушанки.

А охрана работала.

Я это отметил отдельно, потому что работала она качественно. Пьяных аккуратно выводили, одного дебошира, который совсем еще на ногах держался, моментально скрутили, утащили к воротам.

Женщину со странным поведением, которая полтора часа висела на Балабане, потом переключилась на Берни оттеснили, вызвонили ее мужа, который ее и забрал в итоге.

Двоих молодых людей, слишком одинаково причёсанных, неясно ориентации, проводили вежливо и за локти.

А без двадцати три за домом, у кухонного въезда, куда возят продукты и вывозят мусор, встала скорая. Без мигалки.

Там всё сделали так, что я сам чуть не пропустил.

Пожилому актеру с MGM стало по-настоящему плохо. Сердце, судя по всему, вперемешку с ударной дозой виски. Его вынесли через кухню, через служебный коридор, мимо кладовой. Без сирены и всполохов огней. Санитары — двое, в белых халатах — прошли по дому за полторы минуты и вышли тем же путём. Уоллес шёл впереди и открывал двери. Гвидо замыкал.

С террасы, со стороны бассейна, не было видно ничего. Там продолжали смеяться, петь песни и танцевать.

Я поймал Гвидо у кухни, когда скорая уже отъезжала.

— Живой?

— Дышит, в сознании, я дал денег санитарам, чтобы держали все в секрете. — Гвидо вытер ладони о штаны. — И послал с ним Чета в машине, чтобы в больнице всё было нормально и чтобы нам сразу сказали фамилию доктора.

— Правильно. Нам скандалы у Пуллицеров в утренних газетах не нужны.

— И журналистов там не было. Я проверил.

— Гвидо, — сказал я. — На вечеринках увеличь охрану. В смену пусть выходит по 6 человек.

— Хорошо, босс.

Синклера с Берни я нашёл там, где их и следовало искать, — за угловым столиком на террасе, с бутылкой и пепельницей, полной до краёв. Они последние стойкие оловянные солдатик, которые еще не ушли.

Фрэнк похудел и стал похож на самого себя годовой давности — того злого, вечно недопечатанного автора «Эсквайра», который возил меня по гетто. Только теперь злость у него была не от бессилия, а от работы. И ответственности. Он без меня фактически тянул весь журнал.

Берни, наоборот, раздобрел ещё больше и сидел в расстёгнутой рубахе, с сигарой, разложив на столе кожаную папку.

— Ну что у нас плохого? — я сел рядом, стащил галстук. Ненавижу эту удавку.

— Да все вроде бодро идет — пожал плечами Фрэнк — Но есть некоторые узкие места.

Новости были такие.

Почта. Тяжбы идут, и идти им ещё долго. Департамент почты второй месяц держит нас без льготного тарифа для периодики, а без него рассылка подписчикам стоит дороже самого журнала. Мы подали в суд, юристы Штейна ссылаются на «Эсквайр» против Ханнегана — тот самый процесс сорок шестого года, который «Эсквайр» выиграл в Верховном суде, — и шансы у нас отличные. Только «отличные шансы» — это через полтора года, а подписка нужна сейчас.

Поэтому в начале апреля запустили свою рассылку. Сорок два города, свои курьеры, договоры с местными развозчиками. Работает. И это, конечно, суррогат: почта покрывает всю страну до последнего городка в Небраске, а мы — сорок два города и больше ничего. Половина наших подписчиков живёт там, куда наш курьер не доедет никогда. Да еще и дорогу.

— Я тебе, Кит, скажу как есть, — Синклер закурил. — Мы сейчас как человек, которому отрезали ноги и выдали тележку. Ехать можно. Но не везде и не так, как надо.

Издательский портфель. Вот тут были хорошие новости.

Материалы сформированы на всё лето — июнь, июль, август закрыты полностью, сентябрь на две трети. Без меня Синклер докупил или оформил права художественную прозу, и вот на этом Фрэнк оживился по-настоящему.

Эдгар Аллан По. «Чёрный кот» и «Бочонок амонтильядо», и, если читателям зайдет, ещё три-четыре к Хэллоуину осенью. Мрачная, душная, безупречная классика, которая ложится под нашу концепцию идеально: ночь, холостяцкая квартира, лампа, виски, и человек читает про то, как один замуровал другого в подвале. Отдельное удовольствие в том, что По умер сто четыре года назад и платить за него не надо никому.

Мопассан. «Пышка» и «Подруга подкидыша». Французская классика с тем самым тонким налётом, за который в Америке сажают, если это написал американец, и вручают премии, если француз. Права свободны, но переводы все старые и все выхолощенные, поэтому Синклер нашёл своего переводчика и тот уже работает — молодая женщина из Беркли, знающая французский лучше, чем половина Парижа, и совершенно лишённая ханжества.

И третье, за что я его расцеловал бы, если бы он это любил.

Чарльз Бомонт.

Двадцать четыре года, живёт в Лос-Анджелесе, печатается в дешёвых фантастических журналах по цент за слово, и Синклер его нашёл сам, без меня, просто потому что прочитал один рассказ и не смог забыть.

— Сколько он просит? — спросил я.

— Двести за рассказ. Я дал триста.

— Дай пятьсот и подпиши на шесть штук вперёд.

Синклер посмотрел на меня.

— Кит, это дорого.

— Я знаю. Но таланты надо поддерживать, дай пятьсот, поговори о постоянном контракте.

Тиражи. Тут Берни вынул изо рта сигару, обсыпав себя пеплом и сказал одно слово: «ракета».

Синклер перевёл на цифры: номер после моего скандала с Маккарти уже допечатывали дважды, и типография в Пасадине уже физически не тянет. Наняли временные, на коротком контракте, но это не выход.

— Нужна своя типография, — сказал Синклер. — Большая.

— Уже работаем. Китти смотрит площадку в Глендейле, все команды даны, к июню купим.

И вот тут я на секунду задумался — говорить ли им про слияние.

Про новую холдинговую компанию, про сделку с Хёрст корп, и что через два года эта структура выйдет на биржу, и что у меня в портфеле лежат восемьдесят страниц, в которых расписано, чем я за это заплачу.

Не сказал.

Потому что ничего ещё не решено, а слух в редакции живёт быстрее любого решения. Скажешь троим — к утру будут знать сорок, а к вечеру наборщики начнут спрашивать, не уволят ли их при новом хозяине. Пусть сначала Штейн прочитает восемьдесят страниц, мы все согласуем, закажем оценку...

— Ладно, это все текучка, — Берни, дождавшись, пока мы закончим с делами. — Теперь главное, наша нетленка!

И развязал тесёмки на папке.

В ней были новые пробные съёмки.

И это было лучшее, что он снял за год...

Первая серия — планетарий на Гриффит-Обсерватории. Фотограф договорился с ночным смотрителем, привёз туда Камиллу, погасил всё и включил проектор звёздного неба. И снимал её в полной темноте, при одном только этом свете: по смуглой коже, по плечам, по линии бедра ползут созвездия, Млечный Путь лежит поперёк спины, и разобрать, где кончается женщина и начинается небо, нельзя. Лица почти нет — есть силуэт и звёзды на нём. Восемь кадров, и все восемь я готов был ставить в номер не глядя.

Вторая — вода. Стеклянная стенка в бассейне, которую мы делали для подсветки, оказалась годной для съёмки: Берни лёг снаружи с камерой, а Рейчел плавала внутри. Волосы стоят облаком, ткань идёт за телом с опозданием, пузырьки серебром по коже.