Ловелас 8

Она закрыла папку.

— Корпорацию, господа, встряхнули. И встряхнул Кристофер, — сказала Эстер. — Полтора месяца назад она проедала оборотный капитал и шла к банкротству. Сейчас она зарабатывает. Я понимаю, что это неудобный факт для сегодняшней повестки, но мы же тут считаем деньги.

— И вот в связи с этим, — я выложил на стол тонкую папку, — я предлагаю совету решение по долгу. Публичный облигационный заём на сорок семь миллионов, двенадцать лет, ставка порядка четырёх с тремя четвертями. Привлечённые средства идут на досрочное погашение старого долга корпорации — того, что мы в марте растянули на три года. Расходы на обслуживание не растут. Меняется кредитор.

— Меняется кредитор, — повторил Говард. — Скажи вслух, Кит, кто держатель этих бумаг.

— Моя оффшорная компания.

— Скажи громче.

— Багамская компания, принадлежащая мне, — сказал я так, чтобы слышал нотариус. — Это указано в проекте решения, на второй странице, абзац третий. Я не прячу это от совета, я это совету сообщаю.

Хьюз ударил ладонью по сукну.

— Ты хочешь вогнать Хёрста в новую кабалу! — Голос у него сорвался, и первая трещина пошла именно здесь. — Компания шесть недель как из дефолта! Кто купит облигаций на сорок семь миллионов? Никто! Ни один банк на этой улице не подпишется! А если и продадите, то под такой процент, что вы её заново удавите, и всё ради того, чтобы вот он, — палец в мою сторону, — перегнал двадцать миллионов на остров!

— Подпишусь я, — сказал Вайнберг.

Он сказал это негромко, не отрываясь от своей сигары, которую всё утро держал незажжённой.

Говард повернулся к нему медленно.

— Что?

— «Голдман Сакс» ведёт размещение. Книгу веду я лично. — Вайнберг наконец поднял глаза. — Говард, я продавал бумаги в тридцать третьем, когда в этой стране банки были закрыты через одного. Сорок семь миллионов я продам.

В зале стало очень тихо. Дитрих посмотрел на Холлистера. Холлистер на Хьюза.

А Говард смотрел на Вайнберга, и я видел, как у него в голове со скрипом поворачивается то, что должно было повернуться ещё неделю назад, когда старик не перезвонил ему во второй раз.

— Ясно, — сказал он.

И сел ровнее.

— Тогда я ставлю на голосование первый вопрос повестки. Досрочное освобождение Кристофера Миллера от должности исполнительного директора корпорации. Основание — репутационные и регуляторные риски, которые он создал для компании. Назначение такого молодого и, прошу прощения, недоучившегося студента на этот пост было ошибкой, и эту ошибку я предлагаю исправить, пока она не стоила нам лицензий.

— Голосуем, — сказал секретарь. — Кто за?

Три руки.

Хьюз. Дитрих. Холлистер.

— Кто против?

Я поднял руку. Эстер подняла руку. Мардж подняла руку.

И три руки поднялись с другого конца стола. Вайнберг — не глядя, будто голосовал за перенос заседания. Морган — аккуратно, ровно до уровня плеча. Пембрук — последним, слегка поморщившись, но поднял.

— Шесть против трёх, — сказал секретарь. — Решение не принято.

Вайнберг развёл руками.

— Не прошло, Говард.

Вот тут Хьюз и начал разваливаться.

Он не закричал сразу. Он сначала посидел, глядя на свои руки, и было видно, как у него ходят желваки. Дитрих подвинул ему стакан с водой, и он этот стакан отодвинул так, что вода выплеснулась на зелёное сукно.

— Второй вопрос повестки, — сказал я. — Облигационный заём и досрочное погашение.

— Одну минуту. — Пембрук поднял палец. — Мистер Миллер является выгодоприобретателем по этой сделке. Я бы рекомендовал ему воздержаться при голосовании. Для чистоты протокола. Иначе любой недовольный акционер получит основание для иска.

Я посмотрел на него. Умный и опасный. И, что хуже всего, сейчас он помогал.

— Принято. Воздерживаюсь.

— Кто за?

Эстер. Мардж. Вайнберг. Морган. Пембрук.

— Пять за, три против, один воздержался. Решение принято.

Прошло.

Говард встал.

Он встал так резко, что кресло за ним поехало и стукнулось о стену. Секунду он стоял, упираясь костяшками в стол, и красные глаза его были направлены не на меня.

На банкиров.

— Сидни, — сказал он. — Я тебя привёл. За руку, в Аспене. Я тебе отдал сделку, которую сам придумал.

— Ты меня привёл, — согласился Вайнберг — И что?

— И ты вот так…

— Говард. — Старик развёл ладонями. — Я голосую за деньги. Я всегда голосовал за деньги, тридцать лет, и ты это знал, когда меня приводил. Ровно за это ты меня и приводил.

Говард повернулся к Моргану. Тот разглядывал лепнину.

— Генри?

— Я тоже голосую за деньги, — сказал Морган, не опуская глаз с потолка. — Прости.

И тогда Хьюза прорвало.

— Я вам так это не оставлю! — Он тыкал пальцем поочерёдно в каждого, и голос его поднялся до того самого сорванного крика, который я уже слышал на собственном крыльце. — Ни тебе, Сидни! Ни тебе, Генри! Ни ему! У меня треть, слышите, треть, и я вам эту треть засуну так глубоко, что вы её будете вынимать через суд десять лет! Я найду покупателя! Я найду такого покупателя, что вы все тут поседеете!

— Говард, — сказал я. — Сядь.

— Пошёл ты.

Он рванул к выходу, вышел, хлопнув двойной дверью так, что в раме звякнуло стекло.

Дитрих поднялся молча, собрал бумаги в портфель, застегнул. Перед уходом посмотрел на меня — долгим, пустым взглядом бухгалтера, — и я не понял, что в этом взгляде было. Может, ничего. А может и смертельная угроза.

Холлистер вышел, печатая шаг, как на плацу.

Двери закрылись.

На ковре лежал стакан. Никто не поднял.

Эстер была бледная. Я только сейчас заметил, насколько, — до синевы под глазами, и пальцы у неё на столе были сцеплены до белизны в костяшках. Мардж держалась ровнее, но карандаш у неё в руке был сломан.

— Господа, — сказал я. — Спасибо. Эстер, Мардж — оставьте нас, пожалуйста. Нам нужно переговорить.

Эстер встала сразу.

А Мардж — нет. Она подняла на меня глаза, и в них было что-то короткое и очень отчётливое, вроде вопроса, который не задают вслух при посторонних. Финансовый директор корпорации, которую я только что провёл через голосование её же цифрами, уходила из комнаты, где сейчас начнут обсуждать сделку.

— Мисс Стайн!

Она собрала папку и вышла. Каблуки по паркету до двери, и дверь закрылась без хлопка.

Вайнберг подождал, пока стихнет, и кивнул Моргану.

— Генри уже в курсе, — сказал он. — Мы с ним всё обговорили в субботу. Кит, вот наш план.

Морган расстегнул портфель и выложил на зелёное сукно документ.

Я на него посмотрел и первым делом оценил толщину.

Страниц восемьдесят. Может, сто. Плотная бумага, отпечатано на машинке с идеальной лентой, поля шириной в ладонь, сшито в кожаную обложку без надписей, и по правому краю торчат разноцветные картонные закладки. Рядом лёг второй том, потоньше, — приложения.

«Соглашение об объединении и плане реорганизации». И дата — вчерашняя.

Вчерашняя.

То есть его писали не вчера. Вчера его дописывали.

— Присядьте, — сказал Морган, и голос у него впервые за всё моё знакомство с ним потерял светскую гладкость и стал деловым. — Я пройду по ключевым положениям, а детали вы посмотрите позже.

И он пошёл.

Структура сделки: «Хьюз-Ньюс» и «LV Corporation» объединяются под новой холдинговой компанией штата Делавэр. Коэффициент обмена определяется по результатам независимой оценки. Оценщика назначает комитет, в котором двое от банков и один от меня, при равенстве голосов решающий у председателя комитета, а председателя избирает сам комитет. Я прикинул арифметику этого и понял, что оценщик будет их.

Дальше пошли классы акций. Класс А — свободно обращающиеся. Класс Б — с ограничением на отчуждение в течение пяти лет. Морган объяснял это как заботу о стабильности управления, и объяснял хорошо, и только на третьей фразе до меня дошло, что в класс Б попадаю я, а они — в класс А. То есть через два года, на бирже, они смогут продавать, а я нет.