Ловелас 8

21

Понедельник, двадцатое апреля. Одиннадцать утра.

Тот же пентхаус, тот же стол под зелёным сукном, те же девять кресел, что и седьмого марта. Только за окнами вместо мокрого серого Манхэттена стояло наглое весеннее солнце, и от этого зал казался ещё неуютнее: слишком светлая, слишком радостная погода для того, что здесь собирались делать.

Девять кресел, девять голосов. Я их пересчитал глазами, как считают патроны.

От Хьюза — сам Говард. Ноа Дитрих, его финансовый мозг и цепной пёс, с постным лицом человека, который двадцать лет подчищает за хозяином и уже не помнит, зачем. И Рэймонд Холлистер, вице-президент «Хьюз Тул» по правительственным связям, отставной полковник ВВС с прямой спиной и брезгливо поджатыми губами, для которого я как был порнографом с зайцами, так и остался.

От банков — Сидни Вайнберг, в том же шикарном костюме, в котором он неделю назад сидел у меня в кабинете. Генри Стёрджис Морган, безупречный, с платком в кармане, разглядывающий потолочную лепнину. И Артур Пембрук, партнёр «Морган Стэнли» по реструктуризациям, человек-ножницы, с толстой папкой. Он один пришёл с бумагами. Это я отметил сразу.

И двое моих директоров. Эстер Хёрст — светлый костюм, прямая спина, лицо наследницы, королевы, сидящей за столом со слугами. Мардж Стайн, финансовый директор, застёгнутая на все пуговицы, новой укладкой на голове и с карандашом в руке.

Говард приехал сам.

Вот это и было первой неожиданностью. Вайнберг предупреждал, что тот может прислать Дитриха с доверенностью, и я, признаться, на это рассчитывал. Но он заявился лично. Побритый, в тёмном костюме, застёгнутый, трезвый. Не дёрганый, не размякший — собранный.

Плохо спал, это было видно. Глаза красные, в мелких лопнувших сосудах, и веки набрякшие. Но руки лежали на столе спокойно, и он ни разу не полез в карман. Значит, не закинулся еще. Значит, готовился. Это было плохо.

Нотариус зафиксировал кворум, секретарь открыл протокол, и Говард начал, не дожидаясь, пока ему дадут слово.

— Я требовал этого собрания, я и скажу первым.

Никто не возразил.

— Как стало известно, член нашего совета и исполнительный директор компании ездил в Москве. — Он говорил ровно, глядя в стол, будто читал, хотя перед ним ничего не лежало. — Он провёл там одиннадцать дней. Он имел закрытые встречи в министерстве внутренних дел Советского Союза, в Кремле. Он получил советскую награду. Формулировка — «за содействие». Содействие в чём, господа, мы не знаем, потому что советские награды содержат ровно столько слов, сколько им нужно.

Мнда… Все-таки кто-то слил ему. Скорее всего Гувер — они друзья, а от Даллеса должна была прийти бумага в ФБР.

— Тринадцатого апреля, — продолжал Хьюз, — через сутки после возвращения, он в прямом эфире собственной телевизионной станции уничтожил сенатора Соединённых Штатов. Главного патриота страны. Через двадцать шесть часов подкомиссия распущена, а сенатору вынесено порицание!

Мардж рядом со мной чуть шевельнулась, я успокаивающе ей кивнул.

— Я не выдвигаю обвинений, — сказал Говард и наконец поднял на меня глаза. — Я перечисляю факты. Опровергни хоть один, Кристофер.

— Опровергать нечего, — пожал плечами я. — Все верно.

За столом все впились в меня глазами.

— Господа, — Хьюз развёл руками. — Крупнейшая частная медиакорпорация Соединённых Штатов. Пятнадцать ежедневных газет, полтора десятка журналов, радиостанции, телевидение, тринадцать заявок на вещательные лицензии — и человек во главе, который ставит под угрозу все наше дело. Я не о морали, мне плевать на нее. Я о бизнесе. Комиссия по связи сидит на бюджете, который утверждает Конгресс. Рекламодатели мне уже звонят. Панам, Дельта… Это не про политику, это стоимость активов.

Сука, подготовился. И дружков из авиаотрасли, которые от него зависят, еще подговорил…

— Предательство, — обронил Дитрих. — Я скажу то слово, которое Говард не говорит. Этим должно заниматься ФБР!

Холлистер вставил про мальчишку, который на американские деньги ездит целоваться с чекистами, и про сына своего однополчанина, погибшего под Кунури в Корее, где красножпые убивают наших мальчиков.

Я дал им договорить до конца. Это важно — дать человеку выговориться до дна, потому что последняя фраза у таких всегда слабее первой, и в зале это слышно.

Потом я встал, прямо напротив этой троицы. Скрестил руки на груди..

— Ноа, Рэймонд, — сказал я. — Прежде чем я отвечу по существу, одна просьба. Свои политические взгляды держите, пожалуйста, при себе. Здесь заседает совет директоров, а не приходское собрание. Мы тут считаем деньги, а не души.

Холлистер побагровел.

— Теперь по фактам, все из которых я подтвердил.

Я увидел луч света, обошёл угол стола и встал так, чтобы солнце было у меня за спиной. Мелочь, но в таких залах мелочей не бывает.

— Первое. Я ездил в Москву в составе делегации американской прессы. Состав делегации утверждался Государственным департаментом и публиковался в газетах. Если у кого-то из присутствующих есть претензии к этому списку, они адресуются не мне, а тем, кто его подписал, и я с удовольствием дам фамилии.

— Это не отвечает на вопрос про награду, — сказал Дитрих.

— Отвечает. Награду мне вручили с формулировкой «за содействие в установлении контактов с общественностью Соединённых Штатов». Я действительно содействовал: возил туда журналистов, давал интервью, открываю в Москве корреспондентский пункт. Всё это публично, всё это делает любая американская телекомпания, которой хватает на это денег и наглости. Просто у остальных не хватило.

За столом кто-то хмыкнул. Кажется, Морган.

— И вот здесь, Говард, главное. — Я повернулся к нему. — Ты считаешь, что во главе твоей корпорации сидит советский агент. Это серьёзное утверждение. У тебя есть Гувер, с которым ты тридцать лет в приятельских отношениях, у тебя есть его Бюро, у тебя есть друзья в комиссиях Конгресса, и ты всё это неоднократно поминал. Почему же ты пошёл с этим на совет директоров, а не к Гуверу?

Говард молчал.

— Я отвечу. Потому что в Бюро надо приносить доказательства. А их нет. Про орден знают в Госдепе, все было согласовано еще когда я был в Москве. Через посольских. А то, что пришлось врезать Маккарти, так это не моя инициатива. Он сам позвонил в эфир, он сам начал меня отчитывать. Ну и получил. Я евангельские принципы всепрощения не исповедую. С ними в нашем бизнесе делать нечего. Сожрут. Вы первые и сожрете.

Троица мрачно сверлила меня глазами, но молчала.

Тишину нарушил Пембрук, который громко расстегнул бегунок молнии папки, вытащил пачку документов, выложил их на стол.

— Теперь давайте о том, зачем мы тут вообще собрались. О стоимости активов, как ты выразился.

Я кивнул Мардж.

— Март, — начала она своим сухим метрономным голосом. — Первый полный месяц под новым управлением. Консолидированная выручка одиннадцать миллионов четыреста тысяч долларов. Чистая прибыль после всех расходов — один миллион шестьдесят тысяч. Это первый прибыльный месяц корпорации с августа пятьдесят первого года. И лучший результат за четыре года.

Пембрук поднял голову от бумаг, покивал. Банкиры улыбнулись друг другу.

— Дальше, — сказала Мардж. — Тиражи ежедневных газет за апрель плюс одиннадцать процентов к марту. По нашему флагману «Нью-Йорк Джорнал-Америкэн» за прошлую неделю плюс двадцать три. Рекламные заказы на май законтрактованы на сумму, которой не было с сорок девятого года. Я не знаю, Говард, кто тебе звонит и отказывается от слотов, но поверь, я тут же перепродам их вдвое дороже.

Хьюз нахмурился.

— Теперь про телевидение: вечерний слот тринадцатого апреля дал долю, которой у наших станций не было никогда. Насчет заявок и действующих лицензий. Если у Комиссии были к нам вопросы, то они бы уже объявились. Но никаких претензий мы не получали, звонков тоже не было, слушаний никто не назначал.