Ловелас 8

10

Кабинет директора клуба находился на втором этаже, в угловой комнате с окнами на восемнадцатую лунку.

Кларенс Уитмор оказался человеком лет шестидесяти, безупречно седым, в твидовом пиджаке с замшевыми заплатами на локтях. Он встал мне навстречу раньше, чем я успел взяться за ручку двери, — видимо, следил за нашей группой в окно с первой лунки.

— Мистер Миллер! Какая честь. Начинаю утро с ваших газет

— Спасибо, мистер Уитмор. Приятно слышать.

— Господин государственный секретарь предупредил. — Он указал на кресло. — Присаживайтесь, прошу. Кофе? Или, может быть, что-нибудь покрепче после игры? Кто кстати, победил?

— Аллен. Кофе, пожалуйста.

Директор по спикерфону заказал секретарю два кофе, выложил на стол бумаги.

Дальше пошло гладко, как по маслу.

Заявление за подписью двух действительных членов — фамилии в нём уже стояли, и обе я знал. Анкета на полторы страницы, в которой я заполнил, кажется, четыре строки. Рекомендательные письма, которые, как выяснилось, уже лежали в папке.

— Остаётся формальность, — сказал Уитмор с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, произносящих слово «формальность» перед пятизначной суммой. — Вступительный взнос составляет семь тысяч пятьсот долларов. Ежегодный — тысяча двести.

Это, значит, мне сейчас надо выложить почти десятку. Я достал чековую книжку и выписал не глядя. Тут и сотки не жалко. Я эти деньги верну стократ.

Уитмор принял чек двумя руками, мельком взглянул, убрал в ящик.

— Благодарю вас. Пожалуйста, ваша членская карточка.

Карточка была из плотного кремового картона с золотым тиснением, и на ней от руки, чернилами, каллиграфическим почерком было выведено моё имя.

— Теперь о правилах, — сказал Уитмор. — Они несложные, но их соблюдают все без исключения, включая тех господ, с которыми вы сегодня играли.

И объяснил.

Поле бронируется заранее, по телефону, за двое суток минимум. В выходные — за неделю, потому что в выходные тут не протолкнуться. Время старта назначает распорядитель, и оспаривать его назначение не принято ни при каких обстоятельствах.

Никаких фотоаппаратов. Никакой прессы. Приглашать гостей можно, но по специальной процедуре согласования с директором. Не более двух раз в год.

— При клубе есть ресторан, — продолжал Уитмор. — Шеф-повар француз, работал в «Уилларде». Открыт с семи утра до полуночи. У нас многие тут завтракают. И потом идут сразу на грин. Есть купальни и парная, четыре массажиста, двое из них специализируются на спине — при нашем виде спорта это может пригодиться.

— И, наконец, у нас есть гостиница. Двенадцать номеров в восточном крыле. Многие джентльмены остаются на ночь, особенно если вечер затянулся. Никакой регистрации, разумеется.

Вот на этом месте я окончательно понял, за что заплатил семь с половиной тысяч только вступительного взноса.

Не за траву. За двенадцать номеров без регистрации.

— И ещё, — сказал Уитмор. — Раз в год, в сентябре, мы проводим клубный турнир. Это главное событие сезона.

— Призовой фонд?

— Собирается из добровольных взносов членов клуба.

Он сказал это ровно, без всякого нажима, и стал смотреть в окно.

Я вздохнул про себя и снова достал книжку.

— Пять тысяч устроит?

Уитмор повернул голову.

И вот тут в его лице появилось что-то настоящее — не любезность, а профессиональный интерес охотника, который наконец понял, кто именно к нему зашёл.

— Мистер Миллер, — сказал он, улыбнувшись. — Крупнейший взнос в прошлом году составил три тысячи.

— Значит, пять.

Он принял чек, и, клянусь, руки у него дрогнули.

— Позвольте сказать вам одну вещь, которую я обычно не говорю новым членам.

— Скажите.

— Вы очень быстро освоились, вам у нас понравится!

Из «Гринфилда» мы с Олсеном выехали в начале второго и сразу взяли на север.

Вел водитель, Хэнк сидел напротив меня, листал газеты. Я развалился сзади, вытянув ноги, и первые минут двадцать просто молчал.

— Босс.

— М?

— А что там было-то?

— Гольф.

— Босс.

— Хэнк, я играл в гольф с государственным секретарём и директором ЦРУ.

— И всё?

— И всё.

Олсен посмотрел на меня внимательно.

— А еще 4 месяца назад вы сидели в городской тюрьме Лос-Анджелеса.

— Да и ты там сидел. Как, кстати, дела у капо?

— Адвокаты вытащили, уже на свободе. Деньги в этой стране решают все.

— Ага, я сейчас за членство в этом клубе выложил почти десятку. И еще пять кусков с меня вытащили на приз.

Хэнк вытаращил на меня глаза:

— Серьезно?! Объясните мне, деревенщине, одну вещь. Вы заплатили четырнадцать тысяч долларов за право играть в игру, которая вам не нравится, на поле, где вам не дают выиграть, с людьми, которых могут стереть вас в пыль щелчком пальцев.

— Именно так.

— И это выгодно?

— Хэнк. Это лучшая сделка года.

— Почему?

Я посмотрел в окно на вирджинские холмы.

— Смотри. У меня восемнадцать газет, агентство и телесеть. Я могу завтра напечатать что угодно на первой полосе, и полстраны это прочтёт. Казалось бы, я силён.

— Ну.

— Нет, я слаб. История Херста младшего это показала. Он определял новостную повестку в этой стране, мог в бараний рог согнуть кого угодно журналистским расследованием. Но согнули его. Сразу как умер старший Херст, младший потерял политическое влияние на Холме. Банкирам и Хьюзу дали добро добить его с кредитами. Вот и все. Либо ты держишь на коротке политиков и они дают тебе зарабатывать, либо тебя сожрут конкуренты.

— У которых свои политики.

— Точно. Вот увидишь, я скоро еще в республиканскую партию вступлю и им тоже денег отгружу на ближайшие выборы в Конгресс.

— И заработаете еще больше! — сообразил Хэнк

— Да!

***

За Балтимором я велел остановиться у придорожной закусочной, с удовольствием перекусил гамбургером с картошкой фри, а потом, уже в машине, взялся за телефон.

Радиотелефон в «Дипломате» был моей гордостью и моим проклятием одновременно.

Аппарат в чемоданчике под откидным столиком, тяжёлый, как утюг, с трубкой на витом шнуре. Работал он через оператора и через раз, в городах ловил прилично, между городами периодически, а на междугородный вызов через всю страну уходило минут десять только на соединение.

Барышня попросила подождать. Я ждал.

Потом было ещё две барышни, щелчки, шипение, чей-то посторонний разговор на линии — и наконец далёкий гудок.

— Резиденция Кристофера Миллера.

Полли!

Голос сквозь три тысячи миль трещал, но ошибиться было невозможно.

— Полли! Я прилетел!

— Привет, Кит! Я знаю, — сказала она. — Мне Эстер звонила ещё вчера вечером. Ты в Вашингтоне?

— Уже по дороге в Нью-Йорк.

— Как всё прошло?

— Удачно.

Пауза. Я почти увидел, как она поднимает бровь.

— Насколько удачно?

— Полли, это не телефонный разговор. Прилечу — расскажу всё.

— Вот это мне уже нравится больше. — В трубке что-то щёлкнуло. — Значит, действительно удачно.

— Как там всё? Как Китти? Как зайки?

— Всё хорошо, цветут и пахнут! Приезжай скорее.

— Завтра вылетаю.

— Ждем! — сказала Полли и повесила трубку раньше, чем я успел попрощаться.

Что ж, у неё это всегда было фирменным приёмом.

В Нью-Йорк мы въехали в начале седьмого.

Город стоял в той большой пробке, которая начинается в пять и кончается в восемь, и последние две мили мы ползли дольше, чем весь Нью-Джерси. За окном текло, гудело, торговало, орало и продавало — и после Москвы это било по глазам почти физически. Особенно наружная реклама.

Девять дней я ездил по городу, где на стенах висели только лозунги. Здесь на стенах висели сигареты, виски, шины, мыло, автомобили и сорок сортов всего подряд, и всё это горело, мигало и требовало купить немедленно.