Ловелас 8

8

«Мейфлауэр» встретил меня так, будто я отсюда не уезжал.

Тот же вестибюль с колоннами, тот же запах лилий от огромной вазы у стойки, тот же портье, узнавший меня раньше, чем я назвался.

— С возвращением, мистер Миллер. Президентский люкс, как в прошлый раз.

Наверху меня ждал стюард — молодой, в белой куртке, с выправкой, которой в этой стране учат только в двух местах: во флоте и в дорогих отелях.

— Добро пожаловать, мистер Миллер. Меня зовут Джером, я закреплён за вами на всё время пребывания. Ванна набрана, давайте я разберу ваш чемодан и отдам рубашки в глажку. Почистить ваши туфли?

— Спасибо, Джером. Закажи еще столик на ужин, тот, возле окна у кадки с пальмой.

— Будет исполнено, мистер Миллер.

Я успел принять душ, побриться, переодеться и спуститься в ресторан. Заказал стейк, картофель и бутылку бордо, съел половину и только начал приходить в себя.

И тут к столику подошёл метрдотель.

Он катил перед собой тележку с телефонным аппаратом на длинном шнуре — тем самым чудом сервиса, ради которого в «Мейфлауэре» и держат столько персонала.

— Вас, мистер Миллер.

Я взял трубку.

— Слушаю.

— Мистер Миллер! — Голос был звучный, приветливый и абсолютно узнаваемый. — Джон Даллес. Надеюсь, не оторвал вас от ужина?

Оторвал, разумеется, и он это прекрасно знал.

— Ничуть, господин государственный секретарь.

— Прежде всего — с возвращением. Мы все за вас, признаться, немного волновались.

— Благодарю.

— Как долетели?

— Долго и муторно. На двенадцатом часу я перестал понимать, в каком я часовом поясе, и просто ел, когда дают.

Он засмеялся — коротко, ровно на то количество времени, которое положено уделить шутке собеседника.

— А как погода в Москве? — спросил он. — Потеплело?

— Снег сошёл, — сказал я. — Но ночью еще холодно.

— У нас в Вашингтоне тоже были заморозки. И даже шторм. Это все пока вы были в Москве.

Пауза на том конце была короткая, но отчётливая. Похоже светский разговора закончен и мы переходим к делу.

— Мистер Миллер, я звоню вот по какому поводу. Как вы смотрите на партию в гольф? Завтра, в «Гринфилде». Скажем, в одиннадцать.

Как я смотрю…

Я смотрю на это примерно так же, как смотрел бы на приглашение прыгнуть с парашютом. Но от таких приглашений не отказываются — это я усвоил ещё в прошлый раз, в марте, когда мне позвонил Хауге.

— Буду.

— Превосходно. — В голосе прибавилось теплоты градусов на десять. — Тогда до завтра. Отдыхайте, мистер Миллер. Вы это заслужили.

Я положил трубку, метрдотель укатил свою тележку, а я остался сидеть над остывшим стейком.

Значит, гольф.

Клюшки у меня были. Как и форма. Хэнк возил мой набор в багажнике «Дипломата» с самого марта, потому что после той партии я велел не выгружать — мало ли.

Играть я лучше не стал. Практики не было ни одного дня. Последний раз я держал клюшку в руках месяц назад, на том самом поле, где меня в две минуты разделал под орех человек с трубкой.

Ну что ж. Завтра будет новая порция позора.

Зато, подумал я, в этот раз мне хотя бы есть что рассказать.

***

Утро в Вашингтоне было великолепное.

Апрель выдался приятный: тепло, безветренно, всё уже зелёное, и на Потомаке зацвели те самые японские вишни, из-за которых сюда возят туристов автобусами.

Я проснулся в шесть, как обычно, и вышел на террасу люкса.

Олсен уже был там — сидел на парапете в майке, крутил в левой руке железные шары. Это он так треннирует пальцы.

— Доброе утро, босс. Разминаемся?

— Разминаемся.

Мы работали минут сорок.

Погоняли связки, потом ката, наконец, небольшой спарринг без фулл-контакта. Я предупредил, что мне сегодня еще работать лицом.

— Босс, а вы там в Москве занимались? — спросил Хэнк после окончания схватки

— Несколько раз.

— Это видно. Растяжка сохранилась, скорость тоже на уровне.

К «Гринфилду» мы подъехали без четверти одиннадцатого.

И я сразу понял, что партия будет не на двоих.

Потому что на подъездной аллее стояли машины. Два черных лимузина, Бьюики для охранников, с номерами, по которым в этом городе всё понятно без объяснений.

И люди.

Молодые люди в одинаковых костюмах у ворот. Ещё двое у входа в клубное здание. Двое на повороте к первой лунке. Один, я заметил, просто стоял на пригорке за деревьями и смотрел вокруг в бинокль.

Нас тормознули на въезде. Досмотрели машину — тщательно, с багажником и днищем. Прощупали мою сумку с клюшками, вынули каждую, поставили обратно.

— Однако, — пробормотал Хэнк. — В прошлый раз столько не было.

Я переоделся в клубном здании — светлые брюки, рубашка поло, кепка, всё новое и всё чужое, как маскарадный костюм.

И вышел на поле.

Они стояли у первой метки, оба.

Джон Фостер Даллес — высокий, тяжёлый, с крупным лицом и скорбно опущенными уголками рта, в очках без оправы. Государственный секретарь Соединённых Штатов. Он держал клюшку так, как держат зонт: без всякого удовольствия, потому что положено.

И рядом — Аллен.

Младший брат. Пониже ростом, круглее, с седыми усами и вечной трубкой, и в отличие от старшего он выглядел на поле так, будто тут родился. Директор Центрального разведывательного управления был одет тоже очень просто, свитер, серые брюки.

Похожи они были и не похожи одновременно. Одна порода, два разных животных.

— Мистер Миллер! — Аллен помахал клюшкой. — А вот и наш путешественник.

Джон Фостер подал руку. Пожатие было сухое и крепкое.

— Рад видеть вас в добром здравии.

— Взаимно, господа.

— Разминаемся, — сказал Аллен. — Пробные удары. Вы, я помню, в прошлый раз были не в лучшей форме.

— Я и сейчас не в лучшей.

— Ничего. Здесь никто не считает очки.

Вот это, подозреваю, было единственное чистосердечное признание за всё утро.

Свита отошла, ровно на то расстояние, с которого не слышно разговора, но видно всё поле. Кэдди с сумками остался у метки.

Мы остались втроём на утреннем поле, изумрудном, подстриженном до последней травинки, с росой, ещё не сошедшей в тени.

Джон Фостер поставил мяч на колышек.

— Мистер Миллер, — сказал он, примериваясь. — Посол Болен прислал телеграмму.

— Вот как…

— Я бы назвал это не телеграммой, а одой. — Он ударил. Мяч пошёл невысоко и криво, и старший Даллес проводил его без всякого выражения. — Чарльз человек сдержанный, он служит с тридцатых, и я за пятнадцать лет не читал у него ни одной восторженной строки. А тут — четыре абзаца про то, что за неделю частное лицо добилось того, чего аккредитованная миссия не добилась за четыре года.

— Посол преувеличивает.

— Только не Болен! — сказал Джон Фостер. — В этом его беда как политика и ценность как дипломата.

Аллен вынул трубку изо рта.

— Рассказывайте, — сказал он. — Всё. Нам очень интересно.

И я начал рассказывать.

Аккуратно.

Про первую ночь — как меня забрали из «Метрополя» в половине второго и привезли в особняк на Малой Никитской. Про камин, про пенсне, про то, как мне дали понять, что я никуда не уезжаю.

Про то, как я познакомился с ним раньше, в Кремле, на приёме — и что сработал при этом не протокол, а журнал.

— Журнал? — переспросил Аллен.

— Апрельский номер «Ловеласа». Я передал его через стол.

Джон Фостер медленно повернул голову.

— Вы вручили министру внутренних дел Советского Союза эротический журнал?

— С голыми моделями, — подтвердил я.

Аллен захохотал. По-настоящему, с кашлем, так что пришлось вынуть трубку и вытереть глаза.

— Господи боже, — сказал он. — Фостер, ты понимаешь, что мы делали это пятнадцать лет неправильно?