Ловелас 8

6

В аэропорту Шёнефельда было темно, ветрено. Нас выпустили из самолета, махнули рукой в сторону основного здания. И мы толпясь, пошли по взлетке. Никому не было дело до пассажиров из Москвы. Никаких автобусов и уж тем более раздвижных “кишок”.

Пограничник в форме полистал мой паспорт минуты три, сверяя что-то в списке, потом всё-таки шлёпнул печать. Вернике прошёл быстрее — у него была бумага с двумя подписями и тремя печатями.

За барьером меня ждал худой парень лет тридцати в штатском.

— Мистер Миллер? Рон Дэвис, миссия США. Машина у выхода, я ваш водитель.

— Рон, у меня к вам просьба. Подождите меня на стоянке час.

— Час?

— А может и полтора.

Я достал из бумажника пятьдесят долларов и это мигом решило вопрос.

— Разумеется. Черный Бьюик, он там такой один.

— Хайнц, вы не хотите перекусить? — я повернулся к Вернике — Я что-то проголодался.

Немец с сомнением на меня посмотрел, я усилил нажим:

— Угощаю. Ну же, соглашайтесь.

— Мне на вокзал надо.

— Мы вас потом отвезем! За мной машина пришла.

— Хорошо, идемте.

Возле аэропорта Шёнефельда, в соседнем здании был ресторанчик под названием Halt! Я даже протер глаза. Нет, все верно.

Зал под сводчатым потолком, деревянные столы, официанты в белых передниках, гул. Народу полно, и не только немцы. Я взял нам сосисок с квашеной капустой, горчицы и две литровых кружки баварского.

Вернике поднял свой, посмотрел на свет и сделал первый глоток.

Потом закрыл глаза.

— Боже, — сказал он. — Господи боже мой. Как я по нему скучал…

— Восемь лет?

— Восемь лет. — Он поставил бокал и вытер губы. — В Союзе варят пиво, мистер Миллер. Я его пил. Оно даже неплохое, особенно жигулёвское. Но это, — он показал на бокал, — это другое.

Он выпил ещё и наконец занялся сосисками.

— Где ваша семья? — спросил я.

— В Мюнхене. — Он говорил с набитым ртом и совершенно этого не стеснялся. — Их выпустили в прошлом году, первой партией. Жену, дочь и ещё сорок человек. Живут у брата жены, у него там мастерская.

— А вас оставили.

— Меня оставили, — согласился Вернике. — Я был нужен. — Он прожевал. — Знаете, я даже благодарен, что их отпустили вперёд. Год я работал спокойнее, чем все семь лет до того.

Мюнхен, подумал я. Американская зона. Бавария, Федеративная Республика, западная марка…

И если человек в пенсне, у которого я вчера пил коньяк, всё-таки сделает то, о чём он мне намекнул за хинкали, — то через пару лет никакой отдельной Баварии может и не быть. Будет одна Германия, нейтральная, без войск с обеих сторон, и вот тогда всё это будет выглядеть совсем иначе.

Впрочем, гадать бессмысленно. Я уже один раз навыдавал догадок, и в результате в Иркутске не сел самолёт с людьми.

— Хайнц, — сказал я. — У меня к вам деловое предложение.

Он положил вилку.

— У вас?

— У меня.

— Мистер Миллер, я вам очень признателен за ужин, но я безработный инженер по проектированию крыла самолета, который восемь лет считал чужие конструкции и не имеет ни одной публикации с сорок пятого года.

— Я знаю.

— И что вы мне можете предложить?

Я отодвинул тарелку.

— В прошлом году одна американская фирма выпустила уникальный компьютер. Называется IBM 701. Электронная вычислительная машина. У меня была возможность с ней поработать — мои люди через знакомых арендовали время, она мне кое-что посчитала.

— Что именно?

— Расшифровала один код, — сказал я. — Неважно какой. Важно, что человеку на это понадобилось бы полгода, а ей — четыре часа.

Вернике смотрел на меня внимательно.

— Я слышал про такие, — сказал он. — У нас в городке говорили про машину в Москве, в институте, кажется, точной механики. Огромный зал, тысячи ламп. Ею считали что-то по атомному проекту. Я её не видел, меня бы не пустили — нет подписки. Хотя нам по крыльям много чего сложно считать надо было.

— Так вот, Хайнц, я под впечатлением до сих пор.

— И что?

— И то, что я хочу делать такие компьютеры.

Он моргнул. Потом взял бокал, отпил и поставил обратно.

— Мистер Миллер. При всём уважении. Вы понимаете, что это такое?

— Расскажите, что я не понимаю.

— С удовольствием, — сказал Вернике, и я увидел, как в нём просыпается человек, который двадцать лет разносил чужие проекты на совещаниях. — Первое. Размер. Эта ваша машина занимает не комнату, а этаж. Ей нужно отдельное здание, отдельный ввод электричества и отдельная холодильная установка, потому что четыре тысячи ламп выделяют тепло как небольшая котельная.

— Верно.

— Второе. Лампы. — Он поднял два пальца. — Радиолампа живёт, скажем, десять тысяч часов. Если у вас их четыре тысячи, то одна перегорает каждые два-три часа непрерывной работы. То есть у вас при машине постоянно сидят люди с ящиком запасных ламп и ищут, какая сдохла. Я это видел на радиолокационных станциях, я знаю, о чём говорю.

— Тоже верно.

— Третье. Деньги. — он снова поднял пальцы. — Такая машина стоит как эскадрилья истребителей. Её может позволить себе государство, армия или очень крупный концерн. И всё. Рынка нет. Кому вы её продадите?

— Никому, — сказал я. — Пока никому. А теперь послушайте меня.

Я подвинул к себе пивную подставку и достал карандаш.

— Смотрите. Чтобы эта штука стала не игрушкой для двух десятков лабораторий, а товаром, нужно решить ровно три задачи. Вы их сами только что назвали, спасибо.

— Пожалуйста.

— Первая — лампы. Их надо выбросить.

— И чем заменить?

— Транзисторами.

Вернике поднял брови.

— Это которые в Bell Labs?

— Это которые в Bell Labs. Сорок седьмой год, потом сорок восьмой, потом плоскостной в пятьдесят первом. Сейчас они дорогие, капризные и их мало. Через три года их будут делать миллионами и они подешевеют в десять раз.

— Откуда вы знаете?

— Я издатель, — сказал я. — Наши газеты пишут об этом. Я обязан знать основные тренды в микроэлектронике.

Он усмехнулся, но не возразил.

— Транзистор, который так не греется, как лампа, не перегорает, потребляет в сотни раз меньше и в сто раз меньше размером. Уберите четыре тысячи ламп, поставьте четыре тысячи транзисторов — и у вас вместо этажа шкаф. Вместо котельной — вентилятор. И машина работает не три часа до отказа, а месяцами.

— Допустим. Вторая задача?

— Память.

— А что с ней?

— В семьсот первой стоят электронно-лучевые трубки Уильямса. — Я нарисовал на подставке кружок. — Информация хранится в виде светящихся точек на экране, и её надо всё время подсвечивать заново, иначе она гаснет. Это красиво и это работает, но это ненадёжно, чувствительно к вибрации и к любой помехе. Хлопнул дверью — потерял данные.

— И что вместо?

— Магнитные сердечники. Ферритовые колечки, каждое хранит одну единицу или ноль, и хранит, даже если выключить питание. В Массачусетсе такое уже собрали, экспериментально — была публикация. Через два года это будет стандартом.

Вернике молчал секунд десять.

— Третья? — спросил он.

— Третья самая скучная и самая важная. Программирование.

— В смысле?

— В том смысле, что сейчас, чтобы заставить эту машину что-то посчитать, нужен человек, который разговаривает с ней цифрами и перфокартами. В прямом смысле: команды забиваются числами, и математик тратит две недели на то, чтобы записать задачу, которую он сам решает на бумаге за час. Пока это так, машина будет игрушкой.

— А как надо?

— Надо, чтобы человек писал задачу почти обычными словами, а машина сама переводила это в свои цифры. Тогда с ней сможет работать не гений, а обычный инженер. Вот вы, например.