Страница 99 из 269
И я оказалась на улице — с чемоданом, без копейки денег. Но самое главное: я не могла вернуться в свой город, ведь там все знали, что их местная знаменитость с такими выдающимися внешними данными — уже актриса в Москве! Как я смотрела бы им в глаза? Да я бы не смогла там жить, я бы покончила с собой!
Я пришла в студенческое общежитие, упросила вахтершу разрешить мне переспать там последнюю ночь и стала рыдать. И кто-то из старшекурсниц неожиданно сказал:
— Ты, между прочим, напрасно ревешь. Ты хочешь быть актрисой?
— Да.
— Так можно стать актрисой и без всякого театрального института!
— Как это?
— А так: в Москве есть актерская биржа, на которую раз в году, перед началом театрального сезона, съезжаются актеры со всей страны. Это могут быть актеры дипломированные, заслуженные, народные или вообще никакие. Провинциальные режиссеры набирают там труппы, находят героев-любовников, героинь, травести и так далее. И актеры переходят из труппы в труппу, заключают договоры, выторговывают какие-то условия, новые звания, квартиры. Сейчас август, пойди туда и поедешь примадонной в какой-нибудь Павлоград или Мариуполь!
И я пошла на эту биржу в маленьком сквере под открытым небом, но еще за сто метров до нее увидела, как ко мне бежит какой-то человек. Он бежал, как умалишенный, словно должен всех обогнать, хотя никто еще, кроме него, ко мне не спешил. А он подлетел ко мне и сказал, задыхаясь: «Вы актриса?» Я сказала: «Конечно, я актриса». Он сказал:
— Вот билет, вот контракт, вы работаете у меня, вы будете играть Софью, вы будете играть Джульетту, вы будете играть все!
Самое потрясающее, что я действительно подписала с ним контракт и получила подъемные — сто рублей, что по тем временам были для меня безумные деньги, тогда моя мама получала зарплату 64 рубля в месяц. И он вручил мне билет на самолет во Владивосток. Но он не хотел отпускать меня одну даже за чемоданом в общежитие. Он хотел все время быть рядом. Он боялся, что меня умыкнут, перехватят, перекупят. Я дала ему честное комсомольское, что я никуда не денусь, не перебегу в другой театр, а приеду в аэропорт и приду на этот самолет, но сейчас мне нужно пойти в институт за документами и в общежитие за вещами. Он предлагал поехать на такси. Но я отказалась, мне еще нужно было зайти в аптеку кое-что купить, я не хотела, чтобы мужчина видел…
Короче, через три часа я приехала в аэропорт. Он, когда меня увидел, аж подпрыгнул от счастья. Наши места в самолете оказались рядом. Мы летели десять часов до Владивостока, и он рассказал, что он главный режиссер театра Тихоокеанского флота с базированием в какой-то бухте Советская, которая хоть и малоизвестна, но является нашей самой крупной военно-морской базой. И что там замечательный театр, он построен каким-то выдающимся архитектором и нисколько не хуже, чем уже обветшавший МХАТ. Он рассказывал, какая там сцена, как она вращается и опускается на домкратах, какой там занавес, какая люстра и какой он сделает репертуар, какую он из меня сделает великую актрису. Эту лапшу я слушала в течение всего полета. Во Владивостоке мы сели в автобус и еще четыре часа ехали по жуткой дороге в сопках. Автобус был ужасный, небо серое, пошел дождь, все стало грязно, мокро. И чем дальше мы ехали в эти сопки, тем больше я понимала, что и Владивосток-то — дыра, а тут я качу уже в какой-то полный конец света. А когда начались линии колючей проволоки, противотанковых «ежей» и рвов, я почувствовала, что все во мне опускается от ужаса, даже мой гордый бюст.
Между тем автобус ехал и ехал, пассажиры выходили в каких-то грязных поселках, и никто не садился в этот автобус, он обезлюдел. Затем среди совершенно, как мне казалось, пустынных сопок начались КПП, контрольно-пропускные пункты, но меня пропускали, потому что мой режиссер показывал охранникам мой контракт. В конце концов мы с ним остались единственными пассажирами, и я поняла, что я действительно пропадаю. Но отступать было поздно. И автобус привез нас на главную площадь этого города, который оказался чисто военным поселением. Город, состоящий только из казарм, в котором строем ходили матросы: пятьсот в одном направлении, триста — в другом. Женщин я не видела вообще. А когда мы вышли из автобуса на главной площади, я увидела, как движение стройных колонн моряков сбилось и остановилось, все они уставились на меня, и никакие команды и крики командиров уже не могли сдвинуть их с места.
При виде такой реакции на мой бюст мой главный режиссер жутко побледнел. Он схватил меня за руку, второй рукой подцепил мой чемодан и потащил меня к большому красивому зданию, которое стояло в центре этой площади. Это и был Дворец культуры базы военно-морского флота. И одновременно — театр.
Зал там был замечательный — с партером на тысячу человек и с амфитеатром и ложами еще на шестьсот. С модерновой сценой, которая действительно вращалась, опускалась и поднималась на домкратах. С прожекторами и софитами для любых световых эффектов, с роскошным занавесом и с мощными электромоторами для мгновенной смены задников и декораций. Со звуковой аппаратурой японского производства. С уникальной гигантской люстрой. И все было бы хорошо, если бы там еще существовал хоть какой-то театр. Но никакого театра, конечно, не было. Там был только этот главный режиссер, задачей которого была постановка различных концертов к праздникам и мероприятиям. То есть он занимался художественной самодеятельностью с этими одуревшими от отсутствия женщин моряками в количестве 80 тысяч человек. Да, восемьдесят тысяч моряков составляли население этого города, и ни одной женщины там не было вообще! Вернее, была одна женщина. Больше того, она работала в этом театре, это была спившаяся шестидесятилетняя актриса, которая заехала туда спьяну много лет назад. Старая несчастная женщина, она жила в этом Дворце культуры, за сценой, в одной из пустых гримерных, где и мне дали комнату. Но как только я поселилась в своей гримерной комнате, туда тут же вошла эта бомжиха и сказала:
— Знаешь что, детка? Если тебе дорога жизнь, то ты здесь одна не можешь быть и минуты! Ты просто не представляешь, куда ты попала. Немедленно перебирайся ко мне!