Страница 84 из 269
— Кстати, о сексе, Мстислав Леопольдович. Вы знаете, как Подгорный ездил на Кавказ? Не знаете? Однажды Подгорный, тогдашний Председатель президиума Верховного Совета СССР, прилетел в Азербайджан, и его повезли в Кировабад. Там этих высоких гостей принимал отец моего приятеля, первый секретарь Кировабадского горкома. Естественно, в горах, на лоне природы, была накрыта поляна с шашлыками из индейки и баранами, запеченными в земле, под костром. Во время пира Подгорному как самому главному гостю подали шампур с жареными бараньими яйцами. «Это что такое?» — подозрительно спросил Подгорный. «Это бараньи яйца, потрясающе вкусно!» — «Нет! — заявил Подгорный. — Эту гадость я есть не буду! Как вы можете мне такое предлагать?» — «Да вы что, Николай Викторович? Неужели мы вам гадость будем предлагать? Это самое главное лакомство на Кавказе, вы попробуйте!..» Короче, уговорили. Подгорный откусил, пожевал и вдруг повернулся к своей свите, — а с ним из Кремля прикатило человек пятьдесят секретарей и шестерок, — и вот он повернулся к ним: «Товарищи! Это и правда вкусно! Все попробуйте!» Отец моего приятеля побледнел, где ему взять бараньих яиц на всю эту московскую ораву? Это же сколько овечьих стад нужно без баранов оставить! Но деваться некуда, и он дает команду пустить под нож полста баранов. А сам подсчитывает убытки, ведь каждый баран покрывает за лето до сотни овец и обеспечивает приплод ягнят. Через час сотня жареных бараньих яиц горой лежит перед кремлевскими гостями, они их под водку и коньяк смели за милую душу. Назавтра везут Подгорного в другой колхоз, снова накрывают стол, но Подгорный ничего не ест, требует бараньи яйца. И его подхалимы, конечно, тоже. И так на всем пути Подгорного по Кировабадскому району каждый день вырезались все бараны. За пять дней этого визита животноводству края был нанесен какой-то дикий урон. А Подгорный, улетая в Москву, сказал: «Вы мне в самолет положите пару ящиков яиц. Для товарища Брежнева и нашего политбюро. И вообще, я заметил, что вы как-то скуповато нас яйцами угощали. Надо вам увеличить яйценоскость баранов. Это очень ценный продукт…»
Глядя на хохочущего Ростроповича и развлекающего его Стефановича, я вдруг испытал странное чувство ревности. Словно до этой минуты Ростропович был моей собственностью, которую Саша теперь присвоил.
Неожиданно в дверь постучали.
— Да, да! Войдите! — крикнул Ростропович.
Вошли сразу и секретарь Ростроповича, и администратор отеля.
— Мстислав Леопольдович, что у вас с телефоном? Вам уже час звонят от Ельцина из Кремля, а у вас телефон занят и занят!
— Боже мой! — всплеснул руками маэстро и побежал к телефону. — Ну, конечно! Я не положил трубку на рычаг! Мы заболтались…
— А ты спрашиваешь, за что тебя убивать! — заметил Саша, когда мы уже катили из Милана в Ниццу. — Ты зашел к человеку, и телефон отключился, сам Ельцин не мог к нему прозвониться!
Я молчал. Теплое весеннее утро, нежное, как апрельские тюльпаны, парило над нами. Справа были видны Альпы, которые мы пересекли ночью, но там теперь не было и намека на непогоду. Пейзаж был такой библейски-идиллический и покойный, что воспоминания о ночной грозе показались отлетевшим в прошлое сном. По обе стороны от нас мягко холмилась зеленая долина с чистенькими итальянскими деревушками и аккуратно очерченными лоскутами виноградников, снятых с полотен Сезанна. Все было подстрижено, окучено, прополото, поднято на подпорки, накрыто полиэтиленовой пленкой…
— Ну чем тут не Сочи? — сказал я. — Неужели и в России нельзя…
— Ни-ког-да! — перебил Саша.
— Но почему?
— Потому что у нас другой климат. И из-за этого мы другая нация. Когда здесь, в райском климате Средиземноморья, родилась цивилизация, у нас еще был ледниковый период. Тут уже были водопровод, виноградарство, философия и поэзия, а у нас касоги дрались с зулусами. Тут уже были законы, суды, ремесла и живопись, а у нас еще шили одежду из звериных шкур. Тут уже снимали по три урожая в год, а у нас только учились класть печи, чтобы как-нибудь пересидеть зиму. Но если девять месяцев в году сидеть на печи и ни хрена не делать, то как успеть за развитием человечества?
— Похоже, мне придется защищать от тебя Россию…
— А кто на нее нападает? По моей теории граница цивилизации проходит по границе выпадения снега. И я просто констатирую факт — нам не повезло с климатом. Сегодня в Москве минус шесть, снег, никакого солнца и продолжение ледникового периода! Как Шлепянов, автор «Мертвого сезона», сказал однажды о Петре Первом: «И что ему дался этот Финский залив! Не мог он, что ли, «ногою твердой стать» при Ялте?» Ведь действительно совсем другая была бы страна!
— У шведов климат не мягче, а они построили социализм с человеческим лицом.
— Я жил в Стокгольме. Там зимой довольно тепло. Гольфстрим рядом. А у англичан двести пятьдесят дождливых дней в году, и поэтому они занудны, как их погода. Нет, климат — это очень важно. Посмотри вокруг, мы с тобой в утробе европейской цивилизации! Только в этом тепле и в этой красоте могли родиться гуманизм и гедонизм — самые великие, на мой взгляд, открытия человечества. Прошу снять шляпу и побриться — ты приближаешься к возлюбленной мною Франции. Как ты знаешь, в моей жизни было много красивых женщин. О некоторых из них я тебе рассказал, о других еще расскажу, а о самых красивых и всемирно знаменитых не расскажу никогда. Но с кем бы я ни был, в душе я никогда не изменял главной любви своей жизни — Франции. Я люблю эту девушку с четырнадцати лет. Тогда это была, конечно, только романтическая любовь по книгам и фильмам, она могла исчезнуть при встрече с реальной Францией и, действительно, чуть не испарилась во мне в первый день моего пребывания в Париже. Но затем… Я могу на полном серьезе говорить с придыханиями Татьяны Дорониной: «Любите ли вы Францию? Нет, я хочу спросить вас: любите ли вы ее так, как люблю ее я — всей душой…», ну и так далее.
— Хороший монолог, старик. Нужно его куда-нибудь вставить. Можешь повторить на магнитофон?
— Блин! Вокруг тебя рай, а у тебя никаких эмоций! Ты стал настоящим американцем, бесчувственным, как все они. Или ты и был таким?
— Был, Саша. Всю жизнь.
— А что? Разве нет? Если посмотреть твою жизнь, ты давил свои чувства ради достижения каких-то других целей. Пренебрег ради них карьерой в кино и любимыми женщинами, ночевал на вокзалах и даже услал сам себя в эмиграцию ради своей заветной «Главной книги». Устроил в своих книгах публичную, на весь мир порку КГБ и советскому режиму, а теперь — нашим миллиардерам-олигархам…