Страница 43 из 269
Уже тогда, когда во ВГИК поступал я, то есть в 1960-м, туда практически не принимали евреев. Я это знаю достоверно не только потому, что поступил туда лишь со второй попытки, но и изнутри, поскольку потом, уже во ВГИКе, имел возможность отслеживать работу приемной комиссии. Мне скажут: как так? Ведь чуть ли не все советское кино сделали евреи! Да, в тридцатые- пятидесятые годы элита советского кино состояла преимущественно из евреев: Эйзенштейн, Донской, Ромм, Каплер, Райзман, Габрилович, Юткевич, Столпер, Блейман, Хейфиц и т. д. и т. п. Даже сталинская борьба с так называемым космополитизмом выбила их из кино лишь на несколько лет, а после смерти «вождя всех народов» они в кинематограф вернулись. Но в шестидесятые годы партия бросила во ВГИК свои административные кадры, и эти кадры перекрыли доступ в кино людям с «порочным» пятым пунктом. Конечно, они не могли сделать это открыто, ведь вгиковская профессура на восемьдесят процентов состояла из Габриловичей, Роммов, Маневичей, Сегелей и Васфельдов! И потому в творческие мастерские этих профессоров еще могли просочиться считанные еврейские единицы. Когда на третьем курсе ВГИКа я, как и положено, заболел «звездной болезнью», стал пропускать занятия и хватать «неуды», мой профессор Иосиф Михайлович Маневич оставил меня как-то в аудитории после занятий, запер дверь и сказал:
— Ты что себе позволяешь? Ты знаешь, что я мог принять на курс только одного еврея? Но неужели ты думаешь, что кроме тебя, не было талантливых евреев-абитуриентов? Было двадцать! Если я выбрал тебя, ты обязан учиться за них за всех! Ты понял?
Но к тому времени, когда поступал во ВГИК Борис Фрумин, то есть лет через десять после меня, там уже не было ни Ромма, ни Габриловича, ни Маневича. Фрумин поступал к Сергею Аполлинариевичу Герасимову — «крестному отцу» послевоенного советского киноискусства, идейному предводителю Союза кинематографистов, учителю Бондарчука, Кулиджанова и всех остальных столпов советского киноэкрана тех лет. На первой актовой лекции для всех новопоступивших в 1960 году студентов Сергей Аполлинариевич, поглаживая дынеобразную лысину, сказал со сцены своим характерным окающим басом:
— Вы должны осознать отчетливо и ясно: с этого дня вы становитесь борцами идейного фронта и помощниками партии в идеологической борьбе!!!
Я помню это дословно, потому что именно на этой фразе прекратил эту лекцию записывать. И только много позже от учеников Герасимова узнал, что Сергей Аполлинариевич не так-то прост и далеко не партийный ортодокс и демагог. В тот год, когда Фрумин поступал во ВГИК, Сергей Аполлинариевич провел собеседование и творческие экзамены абитуриентов, передал ректору список отобранных им для своей мастерской студентов и уехал на курорт. А во ВГИК вернулся на первое занятие в первый четверг сентября. И, войдя в свою аудиторию, не обнаружил в ней Фрумина. Все остальные студенты из переданного им ректору списка были, а еврея Фрумина не было. Сергей Аполлинариевич повернулся, вышел из аудитории, спустился на первый этаж в кабинет ректора ВГИКа и сказал:
— А где Фрумин?
— Фрумин? Это который из Риги, что ли? — спросил ректор.
— Это который из моего списка, — сказал Герасимов.
— К сожалению, он провалил экзамен по истории КПСС, — развел руками ректор.
— П
о
нятн
о
, — округляя «о», сказал Сергей Аполлинариевич, он знал эту функцию кафедры истории КПСС срезать на экзаменах по истории всех абитуриентов с «пятым параграфом». — Значит так. Пока этот Фрумин не будет сидеть в моей мастерской, я во ВГИКе не появлюсь. До свидания.
И, действительно, уехал из ВГИКа!
Что тут поднялось! Уже через час родители Фрумина получили в Риге телеграмму-молнию:
«БОРИСУ ФРУМИНУ. ПРОВЕРКА РАБОТЫ ПРИЕМНОЙ КОМИССИИ ВЫЯВИЛА НЕТОЧНОСТЬ В ОЦЕНКЕ ВАШИХ ЗНАНИЙ ИСТОРИИ. ПРОСИМ СРОЧНО ПРИЛЕТЕТЬ ДЛЯ ПЕРЕСДАЧИ ЭКЗАМЕНА. ВЫЛЕТ ПОДТВЕРДИТЕ. РЕКТОРАТ ВГИКА».
Двадцатилетний Фрумин прилетел в Москву, и прямо на кафедре истории КПСС ему устроили повторный «экзамен», живо поставили «пять» и зачислили во ВГИК, в мастерскую Герасимова.
Я думаю, что и теперь, в конфликте с Ленинградским обкомом, Павленком и Госкино, Борис втайне рассчитывал на поддержку своего учителя — ведь Герасимов был знаменит в киношных кругах не только своими фильмами, но и тем, что всегда выручал своих учеников из самых сложных конфликтов с партийным руководством.
— Все будет о’кей! — говорил мне Фрумин. — Главное — закончить картину!
И вместо косметических, в угоду начальству поправок поправлял то, что хотел дожать и улучшить, уверяя актеров, редакторов и автора, что «все будет о’кей».
И, действительно, все было «о’кей» в тот день: светило солнце, точно по расписанию ходили самолеты, лихо и, как говорил Фрумин, «замечательно» Жданько и Неелова переозвучили какие-то реплики, и мы со Стасом вернулись вечерним самолетом в Москву, я отвез его из Внуково на Арбат и оставил у подъезда дома, где он жил с Валей Малявиной.
И в эту ночь его не стало.
Я не знаю, что установило следствие и что много позже, на суде, говорила Валя Малявина — меня к этому времени уже не было в СССР. Но я помню, что говорила назавтра после трагедии вся театральная Москва. Что ночью Стас и Валя изрядно выпили и, занимаясь любовью, Валя шутя приставила нож к груди Стаса и чуть нажала, спрашивая:
— Больно?
— Нет, не больно…
Валя нажала еще:
— Больно?
— Нет, не больно…
Валя нажала еще, но и Стас был крепкий, как я уже говорил, орешек.
— Нет, не больно!
Спьяну она дожала до сердца.
А когда он захрипел, с испугу выдернула нож и позвонила в «Скорую».
«Скорая», говорили, приехала через сорок минут и сказала, что если бы Валя не выдернула нож, то они успели бы Стаса спасти.