Страница 42 из 269
Хотя я к тому времени был далек от пуританства, я, помню, почему-то очень обиделся за своего друга Павла Арсенова и, расстроенный, ушел с вокзала. Чистая и романтическая Валя Малявина из фильма Тарковского «Иваново детство» и скромная домашняя хозяйка и чистюля, какой я знал Валю по визитам к ней домой, никак не совмещалась у меня с образом безумной цвейговской дамы из рассказа «Двадцать четыре часа из жизни женщины».
Но жизнь выделывает и не такие коленца! Вскоре я узнал, что Стас и Валя сняли комнату на Арбате, возле театра, где оба работают, и как-то остыл на этот счет, тем паче что Фрумин не вызывал меня на киносъемки. Как все юные гении, он делал картину сам, а о «наездах» на студию ленинградского обкома и прочих неприятностях я узнавал стороной — от редакторов студии Фрижетты Гукасян и Саши Бессмертного, от директора фильма Евгения Волкова и от жены Фрумина и художницы по костюмам Наташи Ландау. Впрочем, я не удивлялся и партийным ленфильмовским стукачам, информировавшим обком о том, что на «Ленфильме» снова снимают антисоветчину. В тот день, когда Госкино разрешило Фрумину снимать этот сценарий, я показал ему другие, предыдущие варианты этой работы и сказал:
— Этого парня, Гурьянова, я встретил в командировке, в Тюменском крае, на аэродроме таежного поселка Урай 1 января 1963 года. Я пришел туда утром, думая, что хоть там, в аэропортовском буфете, смогу выпить чаю. Потому что весь остальной поселок сибирских нефтяников лежал в то новогоднее утро в дупель пьяный. Но буфет был закрыт, а возле аэропортовской избы маялся лишь один парень с фибровым чемоданом — этот Гурьянов. Вдвоем мы и позавтракали на крыльце аэрофлотовской избы — у него нашелся кусок хлеба, а у меня палка московской колбасы. И за этим делом он рассказал мне свою жизнь: как отслужил в армии, вернулся в колхоз, но уехал и оттуда и с тех пор мотается по стройкам коммунизма, а сюда прилетел проведать сеструху, да она, оказывается, спуталась с каким-то буровиком и улетела хрен знает на какую таежную буровую. А остальное ты знаешь из сценария, я пишу его и переписываю уже двенадцать лет, но никак не могу зашпаклевать и закрасить от цензуры нашу реальную сучью жизнь…
Мы сидели на веранде коттеджа в болшевском Доме творчества, Фрумин выслушал меня, посмотрел на классиков советского кино, гуляющих в парке по большому и малому «гипертоническим» кругам, и сказал:
— Старик, ты написал замечательный сценарий! Но в моем фильме не будет никакой косметики и никакого «сосилисического» реализма. Я сниму армию такой, какая она была, когда ты в ней служил и я. И я сниму деревню такой, как она есть, и заполярные стройки — один к одному. С их пьянками, мордобоем и блевотиной бичей.
— В таком случае зачем нам терять год жизни? — сказал я. — Давай сейчас пойдем и подадим документы на эмиграцию.
— Ни фига! — ответил Фрумин. — Вот увидишь, я сниму только правду, и это будет замечательный фильм, и мы получим премии всех международных фестивалей! Хочешь, поспорим?
Я усмехнулся:
— Знаешь что? Я не буду с тобой спорить, снимай как хочешь! Но если они запретят и этот фильм, как запретили мою комедию «Любовь с первого взгляда», я уеду, говорю тебе честно. А потому, чтобы не подводить тебя и студию, давай я впишу тебя в соавторы сценария. Чтобы после моего отъезда ты смог убрать из титров мою фамилию и переделывать эту картину под их вкус один, без меня. Идет?
— Спасибо, — сказал Фрумин. — Но вот увидишь: это все ни к чему! Я сниму замечательную картину, я тебе обещаю!
Слово «замечательный» было тогда его любимым словом.
Я напомнил ему этот разговор через год, когда Борис Николаевич Павленок, первый заместитель министра кинематографии, посмотрев фильм «Ошибки юности», вызвал к себе Фрижетту Гукасян, Бориса Фрумина и меня, грешного, и, глядя на Фрумина в упор своими синими от гнева глазами, сказал медленно, отбивая каждое слово ударом кулака по своему министерскому столу:
— Советский… режиссер… должен… знать… на кого… он… работает! Если… вы… не знаете… на кого… вы… работаете… вам не место… в советском… кино!..
Он, конечно, имел в виду, что мы обязаны работать на них, партийных павленков, а иначе нам не место в их советском кинематографе.
— Но картину можно исправить, переписать финал… — попробовала Фрижа смикшировать удар.
— Эту картину исправить нельзя! — совершенно справедливо сказал Павленок. — Каждый кадр этого фильма позорит наш советский строй и нашу страну! Даже иностранные корреспонденты уже не снимают нашу жизнь через такие мусорные задворки!
Тем не менее студия еще попыталась что-то переделать в картине, что-то вырезать, переозвучить, и буквально в последний день этой переозвучки я рано утром заехал на своем «Жигуленке» на Арбат, подхватил Стаса Жданько у Вахтанговского театра. В восемь утра мы были во Внуково, в девять — в Пулковском аэропорту. Там нас ждала студийная машина, и Женя Волков, директор фильма, небрежно взял из клемм трубку радиотелефона и сообщил на студию:
— Можете заряжать первый ролик — через десять минут мы будем на записи!
Женя умел и любил работать красиво, с западным шиком, его служебная машина была (в те годы!) оборудована радиотелефоном, работавшим через милицейский коммутатор. Да, несмотря на разнос у Павленка, настроение у нас было в тот солнечный день замечательное. Разве не запрещал Андрей Кириленко, секретарь ЦК КПСС
, мой фильм
«Несовершеннолетние» — первый после «Путевки в жизнь» фильм о подростковой преступности? Но Владимир Роговой бросился тогда к Борису Шумилину, первому заму министра МВД Щелокова, а Щелоков показал фильм Брежневу и — всё, картина вышла, стала популярна. Правда, у фильма «Ошибки юности» не было таких высоких консультантов и покровителей, но Фрумин верил в свою звезду, он был везунчик, которого родители наградили талантом, а судьба — удачей. И это не просто слова — история его поступления во ВГИК тому доказательство.