Страница 4 из 269
Изучая их личные дела, Цвигун с первой же минуты остановил свой выбор на женщине. Будучи сам мужчиной в полном расцвете сил, он понимал, что
абсолютно неподкупных
мужчин в природе не бывает. А что касается женщин, то черт их знает. Начальница Салехардского женского лагеря майор Седа Рагимовна Ашидова — 42 года, холостая и член КПСС — была награждена двумя медалями «За образцовую службу», тремя Кубками за первое место в социалистическом соревновании исправительно-трудовых учреждений и именным пистолетом системы «Макаров», подписанным ей лично министром МВД генералом Щелоковым. У зэчек она именовалась кличками Стерва, Фашистка и Бешеная. Цвигун решил, что лучшей кандидатуры для противостояния сионистским искусителям и придумать невозможно.
В тот же день майор Ашидова была переведена из системы Тюменского МВД в Москву, в систему таможенных войск КГБ с выделением ей двухкомнатной квартиры за счет жилплощади, освобожденной лицами, выехавшими на ПМЖ в Израиль.
* * *
И майор Ашидова оправдала доверие высокого начальства. В первую же неделю исполнения обязанностей начальника таможни в ее кабинете скончался от инфаркта бакинский подпольный миллионер Гутерман, во вторую — директор саратовского универмага Коган. У обоих были обнаружены в карманах драгоценные ювелирные изделия и конверты с деньгами на сумму в 10 000 рублей — явно приготовленные для взяток. А вскрытие их багажа показало, что в числе запрещенных к вывозу вещей там были золотая и серебряная посуда, бриллианты и золотые «червонцы», спрятанные в пианино «Красный Октябрь».
Третья неделя пребывания Ашидовой в таможне принесла эмигрантам три обморока, четыре инфаркта и попытку выброситься из окна ее кабинета.
А когда слухи о неподкупности майора Ашидовой расползлись по эмигрантским кругам и поток посетителей в ее кабинет пресекся, Седа спустилась в зал досмотра багажа и быстро навела там такой же образцово-тюремный порядок — полуметровой бетонной стеной отделила инспекторов и упаковщиков контейнеров от владельцев багажа и стала пресекать любые контакты между ними.
Маленькая, узкоглазая, кривоногая, в сером кителе, серой юбке и с мелкой
о
спинкой на круглом лице, майор Ашидова прохаживалась меж огромных багажных контейнеров и зорко, как ястреб, следила за малейшим подозрительным движением как своих сотрудников, так и эмигрантов, отправляющих багаж.
— Назад! Что вы передали? Идите сюда!! Откройте этот контейнер! Неважно, что он проверен! Открывайте, я сама проверю!
Еще через неделю врачи близлежащей больницы имени Склифосовского знали, что каждый новый вызов «Скорой помощи» по адресу Комсомольская площадь, 1-А, означает очередной эмигрантский инфаркт.
И если раньше слава Ашидовой была узковедомственная, только среди зэчек и уголовниц, то теперь Седа стала всесоюзной знаменитостью — все
деловые
евреи от Киева до Владивостока и Душанбе знали, что ее пробить нельзя. И к зэковским кличкам Ашидовой прибавились еще три: Чингисхан, Падла и Могила. Причем первые две ей дали ее подчиненные — инспекторы, лишившиеся своих ежедневных взяток, а последнюю — Могила — еврейские эмигранты.
— Если ее нельзя купить, — рассуждали евреи, тормознувшие свой отъезд из-за тотальных проверок багажа на грузовой таможне, — то есть только два выхода. Или убить, или шпокнуть.
Но хотя серьезные деньги, которыми обладали эти люди, давали, казалось бы, возможность реализовать и то, и другое, на практике оба варианта оказались неосуществимыми. Первый — потому, что слишком явным был бы мотив убийства: кому Седа мешала, те ее и убрали. Репрессии обрушились бы на всех евреев, и лучшие ищейки МУРа были бы брошены на поиски убийц. Нашли бы они убийц или нет — неважно, десяток евреев все равно получили бы «вышку». Таким образом, первый вариант был отвергнут с самого начала.
Что касается варианта «шпокнуть», то тут за дело брались как любители, так и профессионалы. К любителям следует отнести тех, кто ради своих золотых побрякушек, спрятанных в мясорубке или в утюге, готов был закрыть глаза на сталинские
о
спинки и кривые ноги майора Ашидовой и осчастливить ее своим бурным еврейским темпераментом. А к профессионалам относились четверо известных московских жуиров — один был тенором театра «Ромэн», второй — популярным актером с фигурой атлета, третий — эстрадным конферансье, а четвертый — альфонсом, выдающим себя за грузинского художника.
Но и лобовые, в кабинете Ашидовой, атаки дилетантов, и профессиональные попытки завязать с Седой якобы случайное знакомство в метро или на улице потерпели фиаско. Седа не клевала ни на приглашения в театр «Ромэн», ни на эстрадный концерт Аркадия Райкина, ни даже на премьеру «Сладкой жизни» Феллини в Доме кино. Она не реагировала на пронзительные взгляды, на юмор, на атлетическую внешность и даже на роскошные усы богатыря грузина.
Всех, кто подкатывал к ней с флиртом, Седа тут же остужала презрительным взглядом своих узеньких глаз и непечатными выражениями из лагерного лексикона. Причем эти трехэтажные выражения носили характер крайне оскорбительный для мужской гордости, и после такого отпора как любители, так и профессионалы приходили к одному заключению: «Ну ее на хрен!»
Но ехать-то надо!
Десятки людей — и каких людей! — уже имея на руках заветные десятидневные разрешения из ОВИРа на выезд, вместо того, чтобы
уже-таки
заняться бизнесом в Тель-Авиве или гулять по Брайтон-Бич в Нью-Йорке были вынуждены ради легальной отсрочки отъезда лежать в советских больницах с фиктивными воспалениями легких, липовыми микроинсультами, самопальной желтухой и поддельной кровью в моче. И главное, без всякой надежды на выздоровление!
* * *
Майор Седа Ашидова, маленькая, весом в сорок пять килограммов, или, как образно выражались заинтересованные лица, «п…а с погонами», вдруг сделала то, что не смогли сделать самые злобные ястребы в Политбюро, — осадила эмиграцию. Не остановила, конечно, нет, но, закупорив московскую грузовую таможню, резко снизила количество выезжающих.
Безусловно, чуть не с самого начала кем-то было высказано подозрение, что, поскольку Седа была начальницей
женского
лагеря, то она скорей всего лесбиянка. И к Седе на пробу были подосланы несколько опытных «иноходок». Но и эту породу женщин Седа в силу своей прежней должности распознала с первого взгляда и выставила из кабинета с выражениями еще более грубыми, чем при общении с мужчинами.