Страница 33 из 269
Можете представить состояние Карена в Зальцбурге, в квартире Франца, где он, худея от нетерпения, ждал свою вожделенную виолончель, когда я позвонил ему и сказал, что его друг послал на хутор и меня, и его? И можете представить себе лица Франца и Ингрид, когда на следующее утро на их глазах советские музыканты, отправляясь из отеля в аэропорт, грузили в автобус свои чемоданы и инструменты, а этот Жарковский пронес мимо них в автобус виолончель Карена стоимостью в 40 тысяч долларов!
Карен вернулся в Вену, черный от горя. Играть на советской «кастрюле» при поступлении на работу в какой-нибудь американский оркестр, это все равно, объяснил он мне, что гудеть в лужу. Все его мечты, вся его армянская изобретательность с вывозом своей замечательной виолончели, на которой он собирался играть в Карнеги-холле, Линкольн-центре и других знаменитых сценах, и все его жертвы — даже фиктивный брак ради израильского вызова — все пошло прахом! Глядя на него, я боялся, что он двинется умом, выпрыгнет из окна, повесится. За одну ночь он потерял не только 40 тысяч долларов, он — музыкант! — остался на Западе без инструмента. Небритый, черный от горя, с синими отеками под глазами, он лежал на койке, уставившись глазами в потолок и даже не матерился. И только когда я пошел к соседям, взял в долг бутылку «Столичной» и поставил перед ним полный стакан водки, Карен посмотрел мне в глаза, выпил залпом и выдохнул — выдохнул всю свою боль, горечь и злость.
Но уже наутро он был прежним Кареном — сгустком энергии весом в 120 килограмм. Каким-то образом он очаровал Дэвида Харриса, молодого менеджера ХИАСа, и с еврейским эшелоном укатил вечером в Рим, таща на себе свою чудовищную, без звука, сырую, советскую виолончель, к которой он даже прикасаться себе не разрешал, чтобы, как он говорил, «не портить уши».
Но через неделю, когда я догнал его в Риме, у него уже была новая виолончель стоимостью в 1000 долларов! «Как? — изумился я. — Ты же уехал из Вены с двадцатью шиллингами в кармане! Моими, кстати!»
Оказалось, что буквально на второй день пребывания в Риме он, не зная ни слова по-итальянски, нашел здесь своего бывшего сокурсника по консерватории, пианиста Валерия Воскобойникова, двенадцать лет назад сбежавшего из СССР на своем первом зарубежном концерте в Италии. Валерий, ныне профессор музыки университета в Перуджи и ведущий русской программы «Радио Ватикана», познакомил Карена со своими итальянскими друзьями-музыкантами, которые давали благотворительный концерт в еврейской синагоге. Там, во время концерта, Карен взял «на минутку» виолончель у одного из музыкантов и стал играть. Можете представить, КАК он играл, если после концерта одна итальянская еврейка-журналистка выписала ему в долг чек на тысячу долларов и еще пятьдесят миль положила ему в карман, чтобы он перед отлетом в США купил себе хороший костюм — потому что «нельзя же такому замечательному артисту ехать в Америку в таком ужасном костюме!»
Нет, я повторяю: вы только представьте себе КАК — КАК!!! — нужно было играть, чтобы старая еврейка вытащила из сумочки чековую книжку и дала 1 050 долларов даже не еврею, а армянину в костюме фабрики «Большевичка»!
Но и это не все! Те же музыканты сказали Карену, что, несмотря на все его таланты, стать солистом класса Ростроповича ему в США не светит (да Карен это и сам знал), а вот попасть в хороший американский оркестр он может, но только при одном условии: он должен знать наизусть весь мировой музыкальный репертуар. «Как это весь?» — изумился Карен. «А так, — сказал ему Воскобойников. — Ты думаешь, за что у нас оркестрантам платят по пятьдесят тысяч долларов в год? За то, что у тебя звук хороший? Нет, этого недостаточно! Это тебе не Россия, где можно Ваньку валять и по месяцу репетировать увертюру к ''Борису Годунову''. У нас публика идет на знаменитого дирижера, а этот дирижер прилетает на один-два дня со своей программой, и оркестр должен быть готов играть сегодня с одним дирижером одну программу, завтра с другим — другую, а послезавтра третью…»
И Карен, приютившись в каморке римского эмигрантского пансиона «Тосканини» — бывшего борделя у вокзала Термини — сел «пилить» мировой репертуар. И вот вам замечательный эпизод для фильма о нашей эмиграции: Италия, апрель 1979 года, по Риму шагают коммунистические демонстрации с красными знаменами и портретами Ленина и Че Гевары, а в крохотной комнате бывшего зашарпанного борделя «Тосканини» сидит похудевший на двадцать кило Карен и с утра до ночи «пилит» на виолончели Генделя, Баха, Пуччини и Шнитке; там, за окном происходят террористические убийства и взрывы, а здесь звучит Мендельсон, Скрябин и Прокофьев; там Антонио Негри — «итальянский Ленин» — с мегафоном и призывами к вооруженному восстанию, там забастовки римского пролетариата и драки студентов с полицией и эмигрантов с коммунистами, а здесь — Римский-Корсаков, Чайковский и Дебюсси…
* * *
Это был готовый эпизод для фильма: вечерний и продуваемый морозным ветром венский вокзал Зюдбанхоф и орда наших эмигрантов на сером перроне в окружении австрийских автоматчиков с немецкими овчарками. Да, в двадцатом веке, в 1979-м году, то есть на 5740-м году еврейской истории, — мы снова в загоне, под охраной немецких овчарок и автоматов! И хотя теперь они были тут для того, чтобы защищать нас от арабских террористов, ощущение от их короткоствольных автоматов, их лающего немецкого и их молчаливых овчарок в стальных ошейниках было знобящим. К тому же и наши вели себя, как мешочники 42-го года при штурме поездов — выхватывали из тележек с багажом свои чемоданы и, сломя голову, тащили их в четыре последних вагона поезда «Вена-Рим», отведенных для нашего брата-эмигранта. Тут женщины и дети стремительно бросались в вагоны захватывать купе, а мужчины забрасывали им чемоданы и баулы через окна, чтобы опередить других, менее расторопных. Крик, мат, чуть не драки из-за купе, хотя ехать-то до Рима всего одну ночь. Дэвид Харрис и еще несколько служащих и волонтеров ХИАСа бессильно отошли в сторону, горестно наблюдая за этим остервенелым варварством.
«Евреи — лучшая кровь!»
Я подошел к Дэвиду, мы посмотрели друг другу в глаза.
— Well… — сказал он. It’s okay. Good luck to you in USA
[4]
[Ладно… Это ничего… Успехов в США (англ.)]
.
— Thank you, — и я потащил в вагон свой чемодан и пишущую машинку, полагая, что ночевать мне придется где-нибудь в тамбуре, на полу, на своем туристическом спальном мешке.