Страница 32 из 269
— На билет! — сказал он лихорадочно. — Значит, так: сейчас я уезжаю в Зальцбург, повезу Францу свою «кастрюлю». А ты будешь вечером сидеть внизу, в холле и ждать звонка Кости из Гамбурга. С девяти вечера — ты понял?
— Карен, у меня свидание…
— Какое еще свидание? Ты с ума сошел? Моя виолончель стоит сорок тысяч долларов!
* * *
Они жили на Гетрейдемаркт, 18, в трех минутах ходьбы от Опернринга. Двухкомнатная квартира с кухней, весьма просторная по моим советским представлениям, но таящая непостижимую для меня загадку: как в этих двух комнатах могут жить «коммуной», как они мне сказали, две юные женщины — Элижабет и Сильвия — и два молодых польских мужика — Владек и Болек. То есть, как живут вчетвером, я, пожалуй, и мог бы себе представить, если бы… если бы Элижабет и Сильвия сами не привели меня сюда и если бы сюда же, как я понял, не являлся во время своих венских гастролей тот парижский Элижабетин тромбонист.
Но одно было ясно: только здесь, «дома», то есть в этой квартире, которую они, четверо наёмных польских трудяг, снимали в складчину, Сильвия оживала, оттаивала, открывала свой алый рот и принималась щебетать, как птица. Хлопоча на кухне с ужином, в алом домашнем халатике, с огромными черными глазами, с черными распущенными волосами, она все равно оставалась для меня вожделенной Кармен — как бы не пшикал её низкий голубиный голос.
Конечно, я сразу же попытался определить, кто из этих мужиков — спокойный крупный тридцатилетний Владек или высокий мосластый сероглазый Болек — претендует по ночам на ее руки, шею, грудь и все остальное, от чего у меня останавливалось дыхание и голова шла кругом. Но они — все четверо — понимая это, держались чуть насмешливо, с легкой поддевкой, и мне не оставалось ничего другого, как принять этот тон и парировать их шутки ответными подначками. Черт подери, я совершенно не помню, что я нес и что я такого умного там говорил, но, наверно, нечто вдохновенное, потому что Сильвия то и дело заглядывала мне в глаза и восклицала:
— Как ты хорошо говоришь!
И я, тертый московский бабник, уже ликовал внутри, ведь я-то знаю эти глубокие женские взгляды в упор! Но даже я, видавший скорые победы во флирте и поседевший на этом фронте без флангов, даже я оторопел, когда за ужином эта чертовка в ответ на какую-то мою очередную подначку вдруг сказала в присутствии всех:
— Я хочу поехать с тобой, чтобы ты был мой мужчина!
Я помню эту паузу — короткую, но насыщенную острым молчанием Элижабет, нейтральной улыбкой Владека, открытым изумлением на лице Болека и черными глазами Сильвии, глядящими на меня в упор.
Так это началось. На следующий день моя сестра Белла и племянница Ася улетели израильским спецрейсом в Тель-Авив, а я пришел к полякам с цветами — о, как долго я стоял у цветочного киоска на Опернринге, ужасаясь ценам на цветы, но, в конце концов, разорился на сорок из своих последних ста шиллингов и купил красные розы. Сильвия открыла мне дверь и, увидев цветы, охнула и вспыхнула от радости, а ее глаза и короткий наклон головы сказали мне, что она поняла серьезность этого букетика. Но я никак не мог решить, поцеловать ее сейчас, в прихожей, или отложить это на потом, и пока я колебался, время ушло, момент был упущен, она унесла цветы в комнату. Я вошел за ней и увидел, что я сглупил вдвойне — она была дома одна. Работая на фармацевтической фабрике, она, оказывается, освобождалась в восемь вечера, а остальные приходили позже. Но когда через пару минут я — уже на кухне, где она готовила ужин на всех — попытался обнять ее, ток не пошел, она спокойно вышла из моих рук, а через несколько минут пришли Элижабет и ее парижский тромбонист, а за ними явились и Владек с Болеком. Я, кажется, так и не узнал, как зовут того тромбониста: они с Элижабет постоянно запирались во второй, поменьше, комнате в глубине квартиры, и оттуда до нас доносились какие-то странные всхлипы, словно Элижабет уводила его туда не для радостей любви, а для скандалов со слезами. Впрочем, может быть, у нее это было проявлением высшего кайфа…
Короче говоря, мой роман увяз, как в болоте, в этой общей столовой, куда меня зазывали каждый день на замечательные ужины, которые готовила Сильвия, но откуда я никак не мог увести ее, поскольку, оказывается, это было условием ее проживания в этой «коммуне» — готовить на всех. И за эти обеды я платил длинными дискуссиями с Болеком о социализме (этот мудак, вырвавшись на заработки из нищей Польши, был все-таки ярым социалистом), а в ответ получал долгие и глубокие взгляды Сильвии.
Я уже знал, что все поляки изучают в школе русский и, следовательно, она понимала все, что я говорил, даже самое заумное, и потому я еще больше заливался антисоветским соловьем. Однако дальше ее взглядов, пробивающих меня до печени, дело не шло, и больше того эти взгляды обращались ко мне все реже…
* * *
Взяв все мои деньги, Карен помчался в Зальцбург — отвез Францу и Ингрид свою советскую виолончель-кастрюлю. А Франц и Ингрид тут же укатили с этой «кастрюлей» в Гамбург, где проходило последнее выступление московского государственного симфонического оркестра. Одним из оркестрантов был Костя Жарковский, друг Карена, прибывший сюда с виолончелью Карена стоимостью в 40 тысяч долларов. После концерта, перед отбытием в Москву, Костя должен был позвонить мне в отель, а я из своего венского отеля должен был по телефону координировать этот обмен — сказать Францу, когда ему зайти в номер Кости за виолончелью Карена.
И вот я сидел весь вечер внизу, у портье, возле телефона, но — никакого звонка из Гамбурга!
Дважды звонил мне Карен из Зальцбурга, проверял, дежурю ли я у телефона, а потом и Франц позвонил из Гамбурга — уже полночь, что ему делать?
И тогда я сам позвонил в Гамбург, в этот отель «Хайат» (30 шиллингов за минуту разговора), и на моем «прекрасном» английском попросил портье соединить меня с герром Жарковским. Убедившись, что говорю с этим Костей и что он один в номере, я, уже по-русски, сказал ему, что Франц с «кастрюлей» ждет его по соседству, в номере 47. А в ответ услышал такой мат, какой слышал только в Салехарде, в лагере «полосатиков», заключенных лагеря строгого режима.