Страница 31 из 269
Но почему-то вдруг это оказалось страшней, чем оказаться под их каблуками. В короткой — не дольше десяти секунд — дуэли наших взглядов мы обменялись не чувствами и не мыслями, нет, мы обменялись историей, и они сказали мне все, что недосказали нам фашисты, а я им — все, что недосказали им о фашизме их замечательные родители. А еще точнее — я это четко помню — в моем мозгу ярко, как искра, пролетело и выстрелило им навстречу только одно слово: Сталинград. Конечно, я не был в Сталинграде в 1942-м году, моим Сталинградом в том 42-м было замерзшее картофельное поле под Иркутском, куда я, четырехлетний, ходил с деревенскими пацанами копать картошку. У меня не было лопаты, да мне и не поднять было в то время настоящую лопату, и я копал ту картошку детским совком. Мороз был сибирский, не меньше тридцати, и ветер был резкий, колючий, пронизывающий, и пурга, я помню, уже опустила на землю темные страшные облака, отдаляя от меня деревню, в которой мы жили, и пугая меня надвигающейся темнотой. Но все пацаны копали, и я упрямо, до слез, бил крепкую мерзлую землю своим замерзающим кулачком с детским совком. И я накопал — накопал! клянусь! — четыре картофелины, и теперь, тридцать шесть лет спустя, это детское упрямство поднялось во мне и выпрямило мне спину. Да, я не был в Сталинграде 1942-года, но в том же году на Курской дуге полегли Ося и Исаак, мои восемнадцатилетние дядьки, братья моей мамы, и теперь, я думаю, они стали рядом со мной на этой гребаной Картнерштрассе, они поднялись во мне, потому что для меня они тоже — Сталинград. И когда это слово родилось в моей душе, съежившейся от страха перед этими арийцами, я уже понял, что не сойду с этого места, хоть тресни, хоть раздави они меня каблуками!
И — я не знаю, что случилось, я просто не помню, как это произошло, но буквально в шаге от меня, когда я уже напрягся в ожидании удара и сшиба, их стена вдруг разомкнулась, и хромовая кожа их замечательных пальто презрительно прошуршала слева и справа от меня. Они что-то сказали, пройдя — что-то, конечно, оскорбительное и даже, наверно, матерное, чего я по незнанию немецкого не понял, — но я все равно торжествовал: они расступились! В их прекрасном мире, где они нас в упор не видят, где мы для них — досадное напоминание об их поражении под Сталинградом, они все-таки не посмели тронуть меня.
Еще не остыв от пережитого, я смотрел им вслед. Мать вашу так и разэдак! И бабушку тоже! Так вот, оказывается, что ждет нас на этом вожделенном Западе — сияющая чистота Картнерштрассе, Шанз Элизе, Виа Венето и других площадей и авеню Европы, и — полные собачьего кала прилегающие улицы, на которые каждый австриец, француз и итальянец выводит утром и вечером свою собачку покакать. Показная доброжелательность и улыбки при публичных встречах и неизжитый генетический антисемитизм в любой другой обстановке.
Но, собственно, а на что ты рассчитывал? Это Австрия, это Вена и это швабы, мать их в три креста!
Впрочем, дело не в них, нет, дело не в этих четырех неофашистах, зачатых куда позже Сталинграда и Нюрнберга! А в том, что это наш удел везде — в России и в Австрии, во Франции и в Испании, в Африке и в Японии, мы всюду изгои, везде…
— Пшивет!
Я повернулся на этот окрик, и вдали, в конце квартала увидел Элижабет. В распахнутом пальто она чуть ли не бежала по Картнерштрассе, а рядом с ней — нет, этого не может быть! Рядом с ней, раскрасневшись, распахнув от бега свой алый рот и огромные черные глаза, летела ко мне та самая жгучая брюнетка, «испанка» и «Кармен», которая дымковской игрушкой сидела рядом с мной в ночь джазовой «сейшн»!
Я шагнул им навстречу, а они набежали на меня, извиняясь за опоздание торопливо, многословно и с тем милым и всегда приятным русскому слуху пшикающим и напевным польским акцентом:
— Жнакомься, — сказала Элижабет. — Это Сильвия, моя коллежанка, она тилько тыждэнь як пшиехала с Польши.
Я посмотрел Сильвии в ее черные испанские глаза, утонул в них и, утопая, сказал:
— Пошли в кафе!
— Ты зваревалыш! З ума шъехал! — воскликнула Элижабет. — Тэ задрого!
— Ничего, мы выпьем только кофе, я угощаю. Пошли!
Но она ухватила меня за руку:
— Почекай! Ты знаеш, сколько коштует кава у Вене?
— Ну, сколько может стоить кофе? Пошли!
Представьте себе матерого московского кинорежиссера, которого только что чуть не затоптали юные австрийские неонацисты и которому девушки говорят, что ему не по карману угостить их кофе? Я схватил их под локти и силой втащил в кафе «Империал». Они вошли туда, разом присмирев, как две крестьянки в барских покоях, скромно сели за столик на краешки золотисто-бархатных кресел, и к нам тут же подлетела хозяйка кафе:
— Битте!
— Three coffee, please.
— With milk?
— No, simple coffee.
И вот я опять смотрю Сильвии в глаза и растягиваю эту крохотную, как наперсток, чашку венского кофе, а Элижабет жужжит и пшикает мне в ухо, думая, что говорит по-русски:
— Я ще вчора побачила, шо вона тоби подобается. Вона з Гданьска, перши дни на Западу, мы тут працюем по шисть мисяцив, нам дозволено ихать до Западу працювать, но не бильше шисть мисяцив у два года…
А я все смотрел в глаза этой Сильвии, и жаркое темное пламя ее глаз сжигало мне кости так, что я даже не чувствовал вкуса этого замечательного кофе по-венски, который, как было написано в меню, когда-то сюда приходили пить Рихард Вагнер и Густав Малер.
Нет, мне не было сейчас дела ни до Вагнера, ни до Малера, ни до тех сопляков-неонацистов, потому что не им, а мне — мне! персонально! — сияли эти сжигающие глаза.
Я вынырнул из них только тогда, когда хозяйка принесла счет — 66 шиллингов!
66 шиллингов — это в полтора раза больше пособия, которое мне выдают на день в «Джойнте» и ХИАСе!
66 шиллингов — это семь куриц по 9 шиллингов за кило!
66 шиллингов — это такая мелочь за огонь, который ожог меня и согрел в морозной Вене…
* * *
Карен ворвался в мой номер, словно пушечное ядро:
— Всё! Они уже в Гамбурге!
— Кто в Гамбурге?
— Ну, московский оркестр! С моей виолончелью! Ты забыл?
— Откуда ты знаешь, что они в Гамбурге?
— Я звонил в Москву! Жена Кости сказала, что сегодня у них последний концерт, и дала мне телефон его отеля. Быстрей! Сколько у тебя денег?
— Триста шиллингов.
— Всего? Блин, куда ты тратишь деньги?!
— На женщин…
— Хорошо, одолжи мне триста! До завтра!
— Я не могу, я должен звонить сестре в Израиль.
— Ну, до завтра же! Клянусь! Прошу тебя!
Я нехотя отдал ему деньги:
— Зачем тебе?