Страница 34 из 269
Но оказалось, что все эти бои за места были совершенно зряшными. Харрис, что ли, постарался? На каждую семью вышло по отдельному купе, а после того, как все разместились, остались даже лишние. Одно из них я и занял, и вышел в коридор посмотреть, с кем теперь свела меня эта эмигрантская дорога. И вдруг… каким-то боковым зрением, просто краем глаза я засек бегущую по перрону фигуру. Сильвия? Не может быть! Я ринулся из вагона и увидел, как она, удаляясь от меня, бежит все дальше по перрону, заглядывая в окна вагонов.
— Сильвия!!!
Она развернулась по дуге, словно утка на плаву, побежала ко мне, и…
Если когда-нибудь мне удастся снять фильм «Мы, эмигранты», то с этого момента вступит виолончель если не Славы Ростроповича, то, как минимум, Карена Гаспаряна, а также всего «Венского джазового ансамбля»…
А пока вся эмиграция, весь поезд, ехавший в тот день из Вены в Рим, был свидетелем того, как эта польская Кармен с алым ртом, огромными черными глазами и распущенными волосами целовала меня и прижималась ко мне в своем сером тоненьком демисезонном пальтишке прямо при всех — при эмигрантах, торчащих в окнах вагона, при американце Дэвиде Харрисе и его сотрудниках, при австрийских полицейских в их зеленых бронежилетах и с автоматами наперевес, и при немецких сторожевых овчарках.
— Я буду чекать на тебэ…
— Пошли, — я схватил ее за руку и потащил в вагон.
— Куда?
— Я хочу тебе что-то подарить. У меня в чемодане. Пошли…
Я еще не знал, что я ей подарю, но что-то я должен был ей оставить — хоть свитер свой! Конечно, свитер! У нее под худеньким пальто лишь тонкая кофточка…
Но когда я откинул крышку чемодана и сунул руку в его глубину за свитером, я вдруг услышал, как лязгнула за мной дверь купе, клацнула дверная защелка, и тут же руки Сильвии с силой стянули с меня мое дубовое монгольское кожаное пальто…
И только в этот момент я понял и поверил, что она меня — любит!
Но как!
Это был не секс, это был один миллионнократный поцелуй, который поглотил нас обоих.
Это было остервенение ласки и страсти, любви и темперамента.
Это было полное соитие двух наших таких разных, таких полярных сутей и тел!
Это были какие-то странные, немыслимые слова сразу на всех языках:
— Я тебе кохам!..
— Я приеду к тебе!..
— Ни, я до тебе пшияду!..
— I love you!..
— Я буду чэкать на тебэ!..
Стук в дверь привел нас в себя:
— Поезд отправляется!
Но и одеваясь, она плакала и обещала:
— Я пшияду до тебе! Я хцем быть з тобою!..
Мы были в свободном мире, но мы еще не были свободны — в ее польском паспорте стояла всего лишь шестимесячная рабочая австрийская виза, а у меня, кроме зеленой бумажки советской выездной визы, не было вообще никаких документов. Приколотые к этим бумажкам, мы могли быть вместе только до той секунды, когда поезд тронулся, и Сильвия, растягивая этот прощальный миг, все шла и шла рядом с подножкой вагона, не отпуская моей руки…
Совсем как в проклятом кинематографе, который часто правдивей жизни.
* * *
Через полгода Белла получила квартиру в пригороде Иерусалима. А Карен Гаспарян выиграл на конкурсе должность концертмейстера одного из ведущих симфонических оркестров США, где и работает по сей день.
В моем рассказе не выдумано ни одного слова, кроме его фамилии.
Из романа «Римский период, или Охота на вампира», 1991 г.
МИЛЛИОН НА ТАМОЖНЕ
Конечно, ее роман с Раппопортом был нарушением неписаного закона профессиональных адвокатов. Еще в университете профессор Шиткель со своим жутким гомелевским акцентом кричал им на лекциях: «Адвокат не имеет эмоций! Адвокат не имеет души! Адвокат не имеет пола! Ви поняли меня, дети? Это вам не десять заповедей Моисея. Когда люди нарушают заповеди, они могут пойти в церковь и замолить свой грех. Но когда адвокат нарушает заповеди Шиткеля, он перестает быть адвокатом, и никакой Бог тут не поможет! Ви поняли меня, дети?»
Она поняла. И никогда не нарушала заповеди профессора Шиткеля — ни разу и ни с кем. Кроме единственного клиента по фамилии Раппопорт. Для Раппопорта она сделала исключение. Потому что в нем была та самая мистическая сила эротического притяжения, которую она испытала с
первым
мужчиной. И, как и тот,
первый
, этот Раппопорт промчался сквозь ее жизнь, что называется, навылет.
— Здравствуйте. Моя фамилия Раппопорт, с тремя «п», — сказал он, стремительно войдя в ее кабинет в Коллегии адвокатов и блестя тем мягко-иронично-озорным блеском глаз, по которому Анна всегда отличала зерна таланта от плевел посредственности. — Я из нелегальной экономики, — усмехнулся он, — и в прокуратуре на меня два дела. Вы будете меня защищать. Цена меня не волнует, ваши служебные расходы — тоже. Если вам нужны ассистенты, консультанты, специалисты в любых областях — все будет оплачено. Ваша задача выиграть процесс…
— В нашей коллегии все расчеты с клиентами идут через кассу, — сухо сказала Анна.
— Конечно. Я уже уплатил.
— Что вы уплатили? — не поняла она. Их кассирша никогда не брала у клиентов даже копейки без визы адвокатов.
— Тысячу шестьсот рублей. За ознакомление с делом.
— Сколько-о??? — ахнула Анна: их максимальная ставка за ознакомление с делом была тридцатка.
Раппопорт поставил на стол тонкий черный «атташе» с цепочкой, которая была пристегнута к браслету на его левом запястье. Пижон, подумала Анна. А он тем временем отстегнул браслет, нагнулся и поднял с пола емкий квадратный, из светлой кожи саквояж. Этот саквояж он тоже поставил на стол, открыл блестящие замки-защелки и стал вытаскивать толстые, аккуратно переплетенные тома.
— Что это? — спросила Анна.
— Это копии документов, которые имеет на меня прокуратура. Шестнадцать томов по первому делу, и еще двадцать два я привезу, когда вы ознакомитесь с этими. Вы бы не стали делать эту работу за тридцать рублей, правда?
— Но как они могли принять у вас деньги до моего согласия?
— Анна Евгеньевна, моя фамилия Раппопорт, с тремя «п». И это все объясняет…
И так было всегда. Этот человек был гением бизнеса, казалось бы, немыслимого в условиях плановой экономики и диктатуры КПСС. Тридцати девяти лет, среднего роста, плотно сбитый в плечах, с короткой стрижкой темных волос и большим носом с горбинкой, он весь был сгустком веселой энергии, воли и талантливой изобретательности, направленной только на одно: аферы. Или, говоря языком Уголовного кодекса, экономические преступления в
особо