Страница 259 из 269
— Хорошо, скажу честно, как думаю. Сионистский проект Теодора Герцля был красив и прекрасен, но, насколько я знаю, ни в своей книге и ни на одном сионистском конгрессе они не обсуждали простой вопрос: вот Он соберет нас тут со всего мира — каких? Две тысячи лет мы терлись среди других народов, отдавали им свои мозги, таланты и кровь, а что взяли у них? Какие нажитки привезли в Израиль? Польское тщеславие, французскую скупость, испанское хвастовство, персидское коварство, русское самомнение, немецкую алчность, китайскую жестокость и британскую надменность. Как тебе такой коктейль под названием Кнессет? В нем нет лишь одного ингредиента — понятия чести. Катастрофа Седьмого октября произошла по прямой вине генералитета нашей армии. Говоря простым языком, 7 октября весь наш генералитет, всех наших генералов до единого, поимели десяток тысяч бандитов — какие-то нелюди, зверье. И что? Хоть один из этих генералов, буквально проспавших и, прости, почти просравших Страну — хоть один из них снял свои погоны и пошел на передовую простым солдатом? Хоть один депутат Кнессета, хоть один министр правительства отказался от своей зарплаты и должности и пошел на фронт? Впрочем, нет, один министр таки отказался, только не мужчина, а женщина — министр пропаганды. А остальные — именно те, кто к октябрю прошлого года оставил наших солдат без бронежилетов, нижнего белья и снарядов, — именно они продолжают руководить армией. Ты была здесь, когда сразу после 7 октября вся страна покупала для армии каски, бронежилеты, носки и трусы? У бывшего начальника Генерального штаба, одного из тех, кто довел армию до ручки, на этой войне погибли сын и племянник. Понимаешь, его дети погибли по его вине! Но он не посыпал голову пеплом и не ушел со стыда в пустыню, а продолжает получать министерское жалованье и носить генеральские погоны, как будто и нет такого понятия — офицерская честь. В этом наша беда: золотую, как твои глаза, мечту по имени Израиль мы разрушаем сами, изнутри. Извини за длинную речь. Вино греется, еда остывает, давай еще выпьем — ам Израиль хай!..
- - —
В пятницу с утра они поехали в Тель-Авив на открытие выставки «150 лет импрессионизма» в Музее искусств. Переходя от Клода Моне, Пьера-Огюста Ренуара, Эдгара Дега и Камиля Писсарро к Полю Синьяку, Жоржу Серра и Ури Лессеру, Эфраим почувствовал зуд в руках и в душе и понял, что снова хочет холст и краски, что, приехав домой, немедленно достанет из кладовой мольберт и напишет Ольгу золотыми красками. Впрочем, тут же и вспомнил, что «Золотая Адель» уже написана Густавом Климтом… Затем они пообедали в соседнем ресторане
«
Pastel
»
с большими окнами на бульвар, по которому катилась волна демонстрантов с плакатами на иврите. Ольга вопросительно посмотрела на Эфраима, он коротко объяснил:
— Это наша вторая беда, они требуют вернуть заложников любой ценой. Но это спровоцирует бандитов брать новых заложников и таким способом поставить на колени: диктовать нам все, что захотят, вплоть до полной капитуляции и самоуничтожения…
Домой они вернулись к вечеру, но не для того, чтобы вовремя встретить шаббат, а прямиком в душ и в постель.
И все было снова прекрасно и страстно до переутомления и выпадения в полуобморочный сон, а в субботу утром Эфраим вручил ей конверт со второй половиной ее зарплаты. Она заглянула туда: вместо трех купюр по сто евро там лежали шесть. Она вспыхнула до корней волос:
— Я вам что — проститутка?!
— Нисколько, — ответил он. — Еще триста евро — это задаток на следующую неделю. Я хочу, чтобы ты осталась. Пожалуйста! Прошу тебя…
Он почувствовал, что слезы выступили у него на глазах. Она увидела это, подумала, положила конверт в сумочку и сказала:
— Хорошо, но это будет последняя неделя. Что вы хотите на завтрак?
А еще через день, посреди ночи, в самый разгар их второго за эту ночь раунда, он вдруг перестал дышать — хватал воздух распахнутым ртом, но не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она испугалась, стала трясти его, неумело делать массаж сердца. Ничего не помогало, он синел у нее на глазах. Она бросилась в прихожую, схватила трубку домового телефона, закричала дежурному портье:
— Амбуланс! «Маген Давид Адом»!
— Скажи по-русски, в чем дело? — ответил дежурный, это оказался репатриант из России по имени Григорий.
— Скорую! Срочно! Он не дышит! Быстрей!
— Дожарила старика? — усмехнулся пятидесятилетний хам. Но не только вызвал «скорую помощь», а сам поднялся с аптечкой на 16-й этаж.
Она, наспех одетая, открыла ему дверь.
— Быстрей! Он в спальне!
Григорий сунул Эфраиму под язык сразу две таблетки валидола и с мужской силой стал делать ему массаж грудной клетки. Тут появилась бригада «Маген Давид Адом», израильской службы медицинской помощи, они наложили Эфраиму на грудь металлические колодки дефибриллятора и ударом тока запустили сердце. Эфраим вздохнул, не приходя в себя, но они сделали ему какое-то вливание в вену, и он очнулся. Они разложили мобильное кресло-носилки на колесах и обратились к Ольге громко, на иврите, требуя что-то. Она беспомощно посмотрела на портье.
— Его документы, — перевел он, — дай им его документы. Скажи, что ты его дочь, тогда тебя возьмут с ним в больницу.
Все остальное происходило в реанимационном отделении ашдодской больницы «Ассута Каланийот», куда она каждое утро привозила ему домашние завтраки и обеды, хотя больница, построенная на деньги американских евреев, была чуть ли не чудом двадцать первого века и питание там было вполне съедобное. Оказалось, у Эфраима был микроинфаркт из-за тромба в сердечной артерии рядом с пулей, застрявшей при ранении во Второй ливанской войне. Не тронув ее, ему поставили стент и кардиостимулятор и в четверг объявили, что завтра выпишут.
Назавтра, в пятницу, Ольга в больницу не явилась. Он стал звонить ей, но ее телефон был «выключен или вне зоны действия сети». Он выписался, приехал домой на такси и в вестибюле у вахтера получил ключи от своей квартиры — те самые, которые дал ей на второй день ее работы.
— Она ушла в восемь утра, — сказал вахтер.