Страница 258 из 269
Из стороны в сторону метались ее пышные волосы, то шепот, то вскрики наполняли просторную спальную комнату, но даже когда они снова выпадали в сон, он и во сне держал ее руку — так, на всякий случай… При этом днем все оставалось по-прежнему: они были на «вы», он хозяином, она домработницей, словно их ночные буйства и удовольствия были тайной от них самих. Но через два дня, или, точнее, ночи, когда ее уникальная интимная мышца включилась в процесс, он наутро вызвал такси и повез ее в Иерусалим сначала на прогулку по городу и в Храм Гроба Господня, где она никогда не была, затем на открытие Международного фестиваля камерной музыки (там давали Бетховена, Моцарта и Брамса). А после концерта они оказались в маленьком грузинском ресторанчике «Кенгуру», его любимом.
Он чувствовал, что помолодел и влюблен восторженно, как мальчишка, и не стеснялся этого, а, наоборот, бравировал своими манерами заправского жуира настолько, что когда на фешенебельной улице Бен-Иегуда, закрытой для транспорта, как Старый Арбат в Москве, она, глядя на витрину какого-то женского бутика, буквально на секунду замедлила шаг, он тут же заставил ее зайти в магазин, примерить итальянское платье от Luisa Spagnoli, которое было на манекене в витрине — строгое, стильное, цвета бельгийского шоколада, с коротким вырезом на груди. Не торгуясь и не слыша ее возражений, он купил ей это платье. А в «Кенгуру», на уединенной нижней веранде, профессионально обсуждал с хозяйкой ресторана разницу между «Хванчкарой» и «Ахашени» и заказал чуть ли не десяток грузинских блюд: жаркое из ягненка, сациви, хачапури, чебуреки, пхали…
Где-то посреди ужина она подняла на него глаза и спросила:
— Скажите, а война будет?
Он удивился:
— Почему «будет»? У нас всегда война. От моего дома до нашего фронта в Газе 44 километра, а до Хезболлы в Ливане — меньше трехсот.
— Но мы сидим в ресторане, ходим в концерты. Я имею в виду большую войну — с Ираном, например, или со всеми сразу…
Глядя в ее темно-сиреневые глаза, он понял, что придется отвечать всерьез и сказал:
— Наша беда не в этой войне и не в будущей. С ними мы как-нибудь справимся. Тем паче, американцы уже подогнали к нам два авианосца и половину своего военного флота. Поэтому ешь спокойно, мы не в Украине…
И вдруг подумал, что все то ночное, что у них случилось, случилось не от того, что он нравится ей как мужчина или как жест благодарности за то, что он не тронул ее в первую ночь. А оттого, что она все еще живет на войне, где, по ее мнению, их может накрыть в любой момент, как накрыло ее мужа в первый день войны с Россией. То есть у нее нет «завтра», и она инстинктивно берет от жизни все, что только успевает взять здесь и сейчас — секс, деньги, музыку, платье…
От этого прозрения ему стало и горько за себя, и стыдно, что с ней, лучшей в его жизни любовницей, этому сиренево-лучезарному сокровищу, он ведет себя днем как с домработницей, а ночью как с гаремной наложницей. Ведь это не она, а он диктует правила их игры, а она молча берет лишь то, что он может или хочет ей дать. При этом она каждый вечер предусмотрительно снимает свой православный крестик, откладывает его на тумбочку и обращается не то в сексуальную рабыню, не то в язычницу, свободную от всех религий и жадную до естественных земных удовольствий. Господи, подумал он, как она может постоянно жить в предчувствии бомбы в следующую минуту?
Он отложил вилку, накрыл ладонью ее руку на столе и сказал:
— Знаешь что? Ты же была сегодня в Храме Гроба Господня и молилась Иисусу Христу. А ведь и он еврей, просто гениальный, такой же, как Моисей, Авраам, Яков, Теодор Герцль. А теперь подумай: зачем Высшему Разуму или Всевышнему Богу — название значения не имеет — тысячи лет возиться с нами, евреями, если Он приводил на землю десятки других народов — всяких филистимлян, булгар, ольмеков, инков — и убирал их в землю, как ничто, как сдувают пыль со стола. А нас не позволяет сдуть — почему? Шесть тысяч лет Он возится с нами и вернул нам Израиль — чтобы что? Чтобы какие-то драные, извини, хуситы или арабы нас уничтожили? Да, там, в России и в Украине, вы сами уничтожаете друг друга по тысяче в день и засеваете землю безымянными могилами, но поскольку это православные убивают православных, что Он может поделать? А с нами, евреями, у Него союз, и поэтому здесь, на самом переднем фронте борьбы иудейско-христианской цивилизации с варварами, Он на нашей стороне. Некоторые солдаты, приезжая с фронта в отпуск на сутки, приносят в синагогу деньги от всей своей роты, потому что видят невероятное: хамасня стреляет по ним из пулеметов и РПГ в упор, а снаряды или не взрываются, или пролетают мимо. Да, погибают единицы, но не так, как у вас. Вчера в Газе погиб наш солдат-одиночка, так наутро его портрет во всех газетах, а днем на его похороны пришли две тысячи человек, которых ни он не знал, ни они его. А за сотню евреев мы воюем уже год, и каждый день войны стоит нам миллиард шекелей, но мы не остановимся, пока, с Божьей помощью, не раздавим голову змее и не вытащим наших из ее пасти, живыми или мертвыми. Извини за пафос, но прошу тебя, расслабься и запомни: здесь мы под Его защитой. А потому давай выпьем «ла Хаим» — за Жизнь.
Они чокнулись, выпили, но она не допила свой бокал и не поставила его на стол, а спросила:
— Вы сказали, что ваша беда не в этой войне. А в чем?
Он вздохнул, как перед трудным и горестным ответом, но не успел ответить, потому что официант принес «сулугуни на кецах» — на деревянных дощечках-подставках две маленькие раскаленные чугунные сковородки, в которых в распущенных от жара помидорах плавал горячий сулугуни.
Эфраим удивился:
— Разве я заказывал? Этого же нет в меню.
— Это вам от повара как нашему многолетнему гостю, — сказал официант.
Эфраим подумал, что такого с ним никогда здесь не было, с кем бы он сюда ни пришел. Посмотрев Ольге в глаза, он усмехнулся:
— Я думаю, это подарок от повара не мне, а тебе. Попробуй. Вот так… — на вилке обмакнул маленький кусочек чурека в расплавленный сациви.
— Но вы не ответили, в чем ваша беда, — напомнила Ольга.
Он отложил вилку: