Страница 256 из 269
Она промолчала, ожидая ответа насчет мусоропровода и глядя на него своими спокойными сиреневыми глазами из-под потного лба и темной косынки, закрывавшей кольца русой косы на ее голове. Он понял, что прокололся: если бы его «постоянная домработница» действительно уехала «только три дня назад», такого количества пыли, грязи и мусора быть в его квартире, конечно, не могло. Покраснев, он нахмурился:
— В коридоре у лифта вы найдете деревянную дверь, а за ней мусоропровод. Выбросьте все туда, пожалуйста, — и, отвернувшись, стал перебирать свои музыкальные диски и пластинки.
— Еще один вопрос, извините, — услышал он за своей спиной.
— Да? — сказал он вполоборота.
— Поскольку вы работали, я не стала убирать в вашем кабинете. Но вы, наверно, спите после обеда. Если да, то тогда я уберу и там.
— Только ничего не передвигайте, пожалуйста…
— Нет, конечно, — чуть улыбнулась она. — Мой муж был журналистом, я не имела права даже бумажку тронуть на его столе или вытереть экран его компа.
— Если он был журналистом, как же он оказался на фронте в первый день войны?
— Потому что он был военным журналистом, — просто пояснила она.
— И? — потребовал он продолжения.
— Мы жили в Горянке, это под Киевом рядом с Ирпенем и Бучей, — терпеливо сказала она. — Утром 24 февраля, когда русские начали бомбежки, он сел в нашу «Тойоту» и помчался в Борисполь, чтобы снять на видео русский десант. Но успел передать на ТВ только одну минуту эфира, как его накрыло снарядом.
По ее спокойной интонации было понятно, что она рассказывает эту историю в сотый, наверно, раз. Но Эфраим бен Якоб был слишком дотошным, чтобы удовлетвориться этим.
— Примите мое сочувствие, — сказал он. — Я могу еще что-то спросить?
— Конечно…
— Вы русская, ваша фамилия Белошеева. Как с такой фамилией вы попали в Израиль?
Она чуть улыбнулась:
— Я не только русская, я еще православная, — и одним пальцем она чуть сдвинула ворот платья, показав ему свой крохотный, на тонкой цепочке, крестик. — Но по мужу я Фельдман, он был еврей. И с такой фамилией в паспорте я попала с потоком беженок сначала во Львов, а потом в Германию, в Кельн. Там нас поселили в местной синагоге, и всех с еврейскими фамилиями тут же отправили в Израиль. Здесь, в «Бен Гурион», мы четверо суток жили на полу в таможенном зале, а когда дошла моя очередь на получение «таудат оле», я показала свидетельство о рождении и попросила вернуть мою девичью фамилию. Было бы смешно в Израиле называться Фельдман с моей русопятой внешностью, правда?
— Ну-у-у… — протянул он и улыбнулся, — русопятой я бы вас не назвал. Просто у вас ярко выраженная русская красота.
— Спасибо… — ответила она негромко и стала старательно тереть морковь на терке.
Он поставил пластинку с «Послеполуденным отдыхом фавна» в исполнении Берлинского филармонического оркестра под управлением Герберта фон Караяна.
И она тут же отложила терку:
— Это же… Дебюсси!.. Я… Извините, я никогда не слышала в таком исполнении…
Он выпрямился и посмотрел на нее в упор:
— У вас музыкальное образование?
Она чуть повела головой и опустила глаза:
— Только музыкальная десятилетка… Пьяно…
— Что ж… — сказал он, — в таком случае это Берлинский филармонический под управлением Караяна. Снять?
— Что вы! — испугалась она. — Просто… Я не могу под Дебюсси тереть морковь…
— Н-да, это дилемма, — усмехнулся Эфраим. — Но это всего десять минут. Сядьте и отдохните.
— Спасибо… — она осторожно вытерла руки бумажным полотенцем и села на край кухонного стула.
Эфраим не знал куда себя деть и сел на диван. Он видел, что она слушает, прикрыв глаза и почти не дыша. И подумал, что, возможно, настоящую музыку она слушает впервые за два с лишним года после нападения России на Украину. Ничего себе домработницу я нашел — пианистку с высшим филологическим образованием. Может, она и языки знает?
Но этого он выяснять не стал. Когда «Послеполуденный отдых…» закончился, он снял пластинку и выключил проигрыватель.
— Спасибо, не буду вам мешать, — коротко бросил он и направился в свой кабинет.
Звук натиравшейся моркови прозвучал за его спиной.
По случаю июльской жары на обед был холодный рассольник и жареный цыпленок с морковными котлетками. Поскольку по его настоянию они обедали за одним столом, сидя друг против друга, молчать было неприлично, он спросил:
— У вас есть любимые композиторы или исполнители?
Она чуть улыбнулась:
— А у вас есть всё? Самое лучшее?
— Думаю, что да.
— И Шнитке?
Он усмехнулся:
— Поставить сейчас или после обеда?
— Лучше после ужина, — сказала она. — Если можно, я бы на балконе, под звездами, послушала его Второй концерт для виолончели с оркестром.
— С Ростроповичем? — уточнил он.
- - —
Так это началось. Правда, не столько под звездами, которых не было видно из-за городских огней, сколько под луной над Средиземным морем. Они слушали Шнитке, и он видел, как она не только дышит в такт музыкальным эскападам этого космического концерта, а вместе с музыкой взлетает в другие миры и проваливается в черные дыры Вселенной…
— Ну, после Шнитке нам не уснуть, — сказал он. — Что вам поставить на закуску?
— Все, что угодно, на ваш вкус.
Он подумал и вдруг спросил ее в упор:
— Вы любили своего мужа?
— Конечно, — спокойно ответила она. — Я, вообще, делаю только то, что люблю.
Он поставил «Болеро» Равеля в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Правда, это «Болеро» было у него и в исполнении симфонического оркестра под управлением Валерия Гергиева, но с той поры, как Гергиев примкнул к лагерю «Z», то есть к путинской СВО, Эфраим перестал его слушать.
Когда последние такты прекрасной музыки утонули в море, плещущемся под их балконом, Эфраим встал:
— Простите, я устал. Если вам понадобится постельное белье, оно в бельевом шкафу. Спокойной ночи… — и ушел в ванную, принял душ и улегся в постель. В квартире было прохладно, ведь он предусмотрел в доме общий кондиционер с возможностью регулировать температуру отдельно в каждой комнате, поэтому в его спальне всегда было +21 С. Он укрылся летним хлопковым одеялом и лежал с закрытыми глазами, но не спал ни единой ресницей, ведь он сказал ей: «
Если