Страница 252 из 269
Впрочем, эти пинки и грубое обращение прекратились сразу после того, как этот Хаим написал портрет Хаи, любимой жены начальника тюрьмы. Хая была у нас еще та мегера, настоящее исчадие ада — высокая, как метла, баба Яга с узкими злобными глазами, без бедер, талии, груди и прочих женских достоинств. Нисколько не религиозная, но в парике, как у хасидских женщин. Должен сказать, что, хотя арабы являются наиболее криминализированной частью Израиля, евреев в наших тюрьмах ничуть не меньше, чем арабов. То есть и до Хаима к нам поступали всякие израильские деятели искусств — за наркотики, скандалы в общественных местах и совращения малолетних. Я, например, сел за каннабис, без которого не смог бы написать ни одной из своих одиннадцати книг. Вообще-то, за курение каннабиса в Израиле не сажают, но в Тель-Авивском колледже искусств я вел творческую мастерскую, учил юные дарования литературному мастерству, а какое может быть мастерство без вдохновения и допинга? За распространение каннабиса, то есть практически за творческое вдохновение студентов мне дали четыре года и три месяца, а начальник тюрьмы, который оказался моим читателем, назначил меня заведовать тюремной библиотекой.
Так в нашей тюрьме я стал одним из восьми «зеков от искусства». Четверо из них были художниками, и каждый, попав за решетку, первым делом рисовал портрет Хаи, чтобы получить у начальника льготные условия — летом прохладную, а зимой теплую и малонаселенную камеру с более-менее спокойными соседями, а то и вообще без них.
Но на всех их портретах жена начальника тюрьмы становилась такой красоткой, что узнать ее было совершенно невозможно. Это был чистый подхалимаж, начальник смеялся, отправлял портрет в помойку, а художника в обычную камеру с соседями арабами и марокканцами.
Поэтому Хаиму бен Лазару писать портрет Хаи начальник не заказывал, и, вообще, то, что этот Хаим знаменитый художник, никто у нас поначалу не знал. Ну, поступил на восемь лет очередной хмырь, обувший страну на миллион шекелей незаплаченных налогов — сколько у нас таких!
Но Хая имела привычку каждый полдень проходить через проходную и тюремный двор в кабинет начальника и приносить ему обед в плетеной корзинке — какие-то вкусности, завернутые в махровое полотенце. Как известно, путь к сердцу любого мужчины, тем паче начальника тюрьмы, лежит через желудок, и своими цимес, самсой из баранины, пельменями креплах, гефилте фиш и прочими козырными блюдами еврейской кухни Хая устелила этот путь так, как красной дорожкой на Каннском фестивале устилают путь кинозвездам.
Каким-то огрызком карандаша Хаим бен Лазар всего несколькими штрихами на куске картона нарисовал нашу стервозную Хаю с плетенной корзинкой на левом локте так, словно это британская аристократка идет на свидание с каторжником в Северной Гвинее! А кто-то из охранников обнаружил этот набросок в камере Хаима и принес начальнику. Тот вызвал бен Лазара и так выяснилось, что он автор портрета Бен Гуриона, первого премьер-министра Израиля, который висит в Кнессете! «Что вам нужно, чтобы написать портрет моей жены?» — спросил его начальник. Хаим пожал плечами:
— Краски, студия, холст.
— Все будет через два дня! — сказал начальник, перевел бен Лазара в просторную камеру на троих на солнечной стороне главного тюремного корпуса, приказал убрать из этой камеры двух арабов и две шконки, а вместо них поставить телевизор, холодильник и кофеварку. Затем оформил бен Лазара младшим библиотекарем (то есть, моим помощником) с правом постоянного пребывания в библиотеке, где для его студии освободил от книжных полок целую комнату с книгами классиков мировой литературы. В нашей тюрьме 1 310 заключенных, но библиотека крошечная — всего пять тысяч томов, то есть меньше пяти книг на одного зека. Однако начальника это не смутило. «Акива, — сказал он мне, — я дам тебе трех зэков, оттащи этих классиков на склад. Все равно никто их не читает, а все читают Стига Ларсона, Ю Несбё и Рама Орена… — И добавил великодушно: — Ну, и тебя».
Хая приходила в студию к Бену Лазару и позировала после того, как приносила мужу обед. Лазар никому свою работу не показывал, больше того: он поставил начальнику условие, что никто не будет заходить в студию во время его работы, что только у него будет ключ от этой студии, и после работы он запирал эту комнату, чтобы никто не увидел недописанный портрет. Работа заняла две недели, но, когда Лазар показал портрет, то начальник тюрьмы, я и сама Хая просто ахнули. Полураздетая Хая была точно такой, какой она есть — телеграфный столб без бедер и прочих женских достоинств, но, написанная в духе Модильяни, она выглядела аристократкой даже большей, чем британская королева и ваша Анна Ахматова вместе взятые. При этом ее лицо — без скул, с острым подбородком и тонкими губами — было озарено каким-то высокодуховным сиянием, а в ее узких и, как мы думали, злобных глазах, был такой спокойный и глубокий свет, что сразу стало ясно, почему начальник женился на ней двадцать лет назад и с тех пор не изменил ей ни разу.
Понятно, что начальник тут же заказал бен Лазару свой собственный портрет и разрешил Хае приносить Хаиму ее обеды.
Еще через две недели был готов портрет начальника. И снова произошло какое-то волшебное превращение. На холсте величиной метр на полтора, на фоне не то тюремной, не то темно-бурой рембрандтовской глубины наш полковник был таким же, как в жизни — грубым 47-летним детиной в потертом мундире. Но мудрым и усталым, как Сократ. Да, да, его лицо, освещенное косым солнечным лучом, бьющим сквозь невидимую решетку тюремного окна, было таким же, как в жизни, каменно-тяжелым, но в этой тяжести было величие атланта, несущего на себе непомерный груз каторжной тюремной службы, а также мудрость всех греческих философов и снисходительная усмешка Эйнштейна.
Увидев этот портрет, любой понимал, что должность начальника тюрьмы хуже каторги и занимать ее может только невероятно гуманный, терпеливый и умный офицер.
Оторопело изучая себя на этом портрете, начальник тут же пригласил бен Лазара на шаббатный ужин. И в первый же йом шиши, пятницу, в три часа дня, он вывел Хаима из тюрьмы, усадил в свой огромный Lаnd Cruiser и повез к себе домой. Хотя дом начальника всего в трех кварталах от тюрьмы, то есть пять минут хода пешком, но где вы видели еврея-начальника тюрьмы, который ходил бы пешком на работу?