Страница 251 из 269
ПОРТРЕТ ЕГО ЖЕНЫ
— Все началось с того, что начальник Ашдодской тюрьмы назначил Хаима бен Лазара младшим библиотекарем, моим помощником, — сказал Акива Каджан, стоя у плиты и сторожа закипающий кофе по-турецки, который он варил в тяжелой медной джезве. При этом божественно-шоколадный запах этого кофе заполнил комнату таким ароматом, каким, я думаю, пахнут свежие чайные розы на своей родине в китайской провинции Юньнань.
Собственно говоря, из-за этого кофе и я попал в гости к Акиве Каджану.
— Сейчас мы заскочим к известному израильскому поэту и писателю, — сказал мне Семен Горелик, израильский долгожитель и мой новый местный приятель.
— Зачем? — спросил я.
— А хватит тебе отсиживаться в русской Нетании, — объяснил он, — пора входить в израильское общество.
Я пожал плечами:
— Какой в этом смысл? Я не говорю на иврите.
— Неважно. Ты говоришь по-английски, и все наши интеллигенты говорят по-английски. Ты найдешь с ним общий язык.
— Но мы не можем явиться к человеку без звонка и с пустыми руками, — нашел я отговорку, поскольку вовсе не горел желанием проходить экзамен на знание английского у израильского аристократа.
— Во-первых, можем явиться, это Израиль, — сказал Семен, сворачивая свою «Мазду» в очередной переулок, круто уходящий в сторону холма Гило на юго-востоке Иерусалима. — А, во-вторых, мы не с пустыми руками. Мы же купили кофе.
Действительно, двадцать минут назад в узкой улочке по соседству с Махане Йегуда, главным иерусалимским рынком, Семен тормознул у крохотной арабской лавчонки, выскочил, не выключив двигатель, из машины, нырнул под брезентовый козырек входа в какой-то полуподвал и через несколько минут выскочил оттуда с маленьким пакетом в руке. А, сев машину, приоткрыл этот пакетик, и чудесный запах душистого свежемолотого кофе расширил мне ноздри и легкие.
— Что это? — спросил я изумленно.
— Ага! — гордо сказал Семен, снимая машину с тормоза. — Это настоящий кофе, арабский! Акива его обожает.
Теперь, когда стало ясно, что пакетик с этим волшебным кофе уйдет какому-то Акиве, я не удержался:
— Честно говоря, я думал, ты подаришь этот кофе мне…
— Извини, — ответил он. — Тебе я подарю Акиву Каджана. Ты не пожалеешь.
— А откуда ты его знаешь?
Семен усмехнулся:
— Нет, я его не просто «знаю». Пятнадцать лет назад я перевел на русский его первый роман «Черный байховый чай из Пейсара». Ты же бакинец, ты знаешь, что такое байховый чай?
— Знаю. Самый вкусный. Каждый листок с белой опушкой.
— Точно! — подтвердил Семен. — Предки Акивы из Красного села в Азербайджане, бежали сюда в 1905 году. Поэтому его первый роман был о том, как они привезли с собой байховый чай. Конечно, теперь его переводят профессиональные переводчики и не только на русский. Но я сохранил право являться к нему с каннабисом или с хорошим кофе в любое время. Пошли, мы прибыли, — и, вырулив в еще один обожженный солнцем переулок, Семен лихо припарковал машину в крохотный промежуток между чьей-то пыльной «Тойотой» и китайским самосвалом Howo.
Я вынужденно последовал за ним в двухэтажный домишко, стиснутый с двух сторон куда более презентабельными особняками. Дернув у входа цепочку, которая отозвалась изнутри дома почти неслышным колокольчиком, Семен тут же, почти по-хозяйски, открыл дверь, и мы оказались в первой веранде, маленькой, с открытыми окнами, а через пару шагов — во второй, уже чуть побольше — с вытертыми, но чистыми половиками, горшками с геранью и кактусом на табуретке. Только затем пятидесятилетний хозяин дома — высокий, худой и чуть сутулый — вышел навстречу нам, открыв дверь в гостиную, совмещенную с кухней.
Что-то очень знакомое было в ее обстановке: крашеный деревянный пол с неярким старым ковром, деревянная мебель позапрошлого, наверно, века, книжные полки, застекленные так, как был застеклен шкаф-комод моей бакинской бабушки Стерны, продавленный диван, накрытый байковым одеялом. И я тут же вспомнил. Боже мой! Это же как в писательских дачах в Переделкино! Один к одному! Как удивительно одинаково живут писатели в совершенно разных странах!
Но именно эта привычная обстановка как-то сразу расположила меня к хозяину, а принесенный Семеном кофе — хозяина к нам. Впрочем, не буду растягивать вступление, тем паче одну — и очень существенную — деталь я выпустил. А именно: посреди тыльной, без окон, стены гостиной висело нечто, что властно притягивало взгляд с первой минуты нашего появления здесь. Это была картина без рамы, а, точнее, холст размером метр на полтора, а еще точнее, это был золотой, но неимоверной нежности портрет восхитительной красавицы, нимфы, видения или — я не знаю, у меня нет слов! Конечно, все знают портрет «Золотая Адель» Густава Климта, но у Климта она написана разнотонными и увесистыми золотыми пластинками, а тут было совсем другое, тут была невесомая и почти прозрачная золотая вуаль, сквозь которую вы видели почти нагое и тоже золотое тело юной богини, которая, уходя, чуть обернулась к вам своим иконно-обольстительным лицом с чарующе-темными глазами.
После короткого и слегка церемонного представления Акива Каджан усмехнулся, видя, как я непроизвольно сворачиваю голову в сторону этого портрета, а Семен сказал ему что-то на иврите, и тут же повернулся ко мне:
— Извини, я попросил его рассказать тебе его историю…
— Well, — опять улыбнулся Акива, стоя на кухне у плиты и сторожа кофе, закипающий в джезве. — Все началось с того, что начальник Ашдодской тюрьмы назначил Хаима бен Лазара младшим библиотекарем, моим помощником…
Тут он вышел в гостиную, подошел к столу, разлил закипевший кофе по тоненьким фарфоровым чашкам, подождал, когда мы попробуем этот прекрасный ароматно-бархатисто-горький напиток, и только затем продолжил:
— Хаим попал к нам за уклонение от уплаты налогов в крупных размерах. Это был маленький, можно даже сказать плюгавый еврей пятидесяти лет, с плешивой головой в обруче бесцветных волос, которые торчали на его голове во все стороны, как от корня сельдерея. Только две особенности отличали его от обычных заключенных — какие-то, я бы сказал, зоркие темные глаза и неукоснительная вежливость, то есть полное отсутствие ругательств и грубых выражений, а сплошные «бакаша», «тода раба» и прочие «спасибо» и «пожалуйста» даже тогда, когда охранник якобы случайно толкал его плечом так, что он падал на бетонный тюремный пол.