Страница 232 из 269
Поразительно, что ни за завтраком, ни в течение всего этого дня они не возвращались к событию прошедшей ночи. Он ждал от нее слова благодарности, но их не было. Наверно, от неловкости, подумал он. Но могла бы хоть спасибо сказать…
«Спасибо» случилось только поздно вечером, когда он снова лежал в своей постели и слушал шум душа из ванной. Через двадцать минут скрипнула дверь, которую он опять оставил приоткрытой. Она вошла в одной летней ночнушке, с распущенными до пояса волосами. В тусклом свете, пробивающемся с улицы сквозь закрытые жалюзи, она была прекрасна! Чуть постояв и привыкнув к полумраку, она разглядела, что он лежит на дальней, под окном, стороне кровати, а по ее другую сторону есть еще одно одеяло и подушка. Она закинула руки за голову, расстегнула цепочку и положила ее на прикроватную тумбочку вместе с крестиком. После этого подняла край одеяла, нырнула под него и расправила на подушке свои неохватные волосы цвета бронзы, топленого масла или спелой черешни.
Он лежал не дыша. Неужели это и есть ее ответ на то, что случилось прежней ночью? Его рука сама, помимо его воли и разума, двинулась под одеялом в ее сторону и тут же нашла ее руку, чуть протянутую под одеялом в его сторону. Схватив ее ладонь, он сжал ее изо всей силы, ожидая сопротивления или попытки выдернуть руку, но этого не было, больше того — своими тонкими пальцами она даже чуть ответила ему. И тогда он с мужской силой рванул ее к себе, а она податливо, с готовностью легла на его плечо всей копной своих распущенных волос. Не желание, не вожделение, а вулкан воспаленной плоти взметнул его тело над ней, он жадно поцеловал ее в губы, а коленями легко и даже грубо распахнул ее ноги.
Через минуту он понял, что это не просто его женщина, а подарок Бога! Такого идеально полного совпадения всех их размеров, узостей и глубин не было у него ни с одной женщиной за всю его длинную жизнь!
— Господи! — отжавшись на руках, сказал он в небо. — Спасибо Тебе!
А она обняла его за спину и плечи и стала сначала робко, а потом, выгнувшись чуть ли не аркой, синхронно помогать его хлестким ударам, шепча:
— Да… да… так… Тише, не спешите…
Он взметнул ее над собой:
— Сама! Ты прекрасна! Делай, как хочешь.
— Я не умею…
— Умеешь! Еще как умеешь!
И она, действительно, умела, причем естественно, непринужденно, в любых позах и буквально все. Она даже умела задерживать его опустошение, чтобы затем выйти на финишную прямую синхронно с ним и горячей грудью упасть ему на грудь, пульсируя всем телом и всеми своими внутренностями орошая его еще неостывшую плоть.
— Всё! Всё! — шептала она. — Достаточно! Я не могу больше…
Но даже когда она отпала от него в постель в первый раз, на его груди оставались ее тяжелые волосы, которыми он стал гладить свои плечи и лицо. Они пахли какими-то лесными ягодами, но он не стал гадать какими, а подумал: «Нет, это не я такой рысак, а потому что у нее, наверно, не было мужчины с 23 февраля 2022 года…»
Впрочем, эти мысли не охладили его пыл, и после короткого получасового сна он разбудил ее поцелуями в грудь, в шею, в лиру ее живота и еще ниже — да так, что она уже сама взметнулась над ним, забрала его в себя и с неожиданно озорной улыбкой продолжила то медленно, иноходью, то галопом и вскачь…
Из стороны в сторону метались ее пышные волосы, то шепот, то вскрики наполняли просторную спальную комнату, но даже когда они снова выпадали в сон, он и во сне держал ее руку — так, на всякий случай… При этом днем все оставалось по-прежнему: они были на «вы», он хозяином, она домработницей, словно их ночные буйства и удовольствия были тайной от них самих. Но через два дня, или, точнее, ночи, когда ее уникальная интимная мышца включилась в процесс, он наутро вызвал такси и повез ее в Иерусалим сначала на прогулку по городу и в Храм Гроба Господня, где она никогда не была, затем на открытие Международного фестиваля камерной музыки (там давали Бетховена, Моцарта и Брамса). А после концерта они оказались в маленьком грузинском ресторанчике «Кенгуру», его любимом.
Он чувствовал, что помолодел и влюблен восторженно, как мальчишка, и не стеснялся этого, а, наоборот, бравировал своими манерами заправского жуира настолько, что когда на фешенебельной улице Бен-Иегуда, закрытой для транспорта, как Старый Арбат в Москве, она, глядя на витрину какого-то женского бутика, буквально на секунду замедлила шаг, он тут же заставил ее зайти в магазин, примерить итальянское платье от Luisa Spagnoli, которое было на манекене в витрине — строгое, стильное, цвета бельгийского шоколада, с коротким вырезом на груди. Не торгуясь и не слыша ее возражений, он купил ей это платье. А в «Кенгуру», на уединенной нижней веранде, профессионально обсуждал с хозяйкой ресторана разницу между «Хванчкарой» и «Ахашени» и заказал чуть ли не десяток грузинских блюд: жаркое из ягненка, сациви, хачапури, чебуреки, пхали…
Где-то посреди ужина она подняла на него глаза и спросила:
— Скажите, а война будет?
Он удивился:
— Почему «будет»? У нас всегда война. От моего дома до нашего фронта в Газе 44 километра, а до Хезболлы в Ливане — меньше трехсот.
— Но мы сидим в ресторане, ходим в концерты. Я имею в виду большую войну — с Ираном, например, или со всеми сразу…
Глядя в ее темно-сиреневые глаза, он понял, что придется отвечать всерьез и сказал:
— Наша беда не в этой войне и не в будущей. С ними мы как-нибудь справимся. Тем паче, американцы уже подогнали к нам два авианосца и половину своего военного флота. Поэтому ешь спокойно, мы не в Украине…
И вдруг подумал, что все то ночное, что у них случилось, случилось не от того, что он нравится ей как мужчина или как жест благодарности за то, что он не тронул ее в первую ночь. А оттого, что она все еще живет на войне, где, по ее мнению, их может накрыть в любой момент, как накрыло ее мужа в первый день войны с Россией. То есть у нее нет «завтра», и она инстинктивно берет от жизни все, что только успевает взять здесь и сейчас — секс, деньги, музыку, платье…