Страница 231 из 269
— Это же… Дебюсси!.. Я… Извините, я никогда не слышала в таком исполнении…
Он выпрямился и посмотрел на нее в упор:
— У вас музыкальное образование?
Она чуть повела головой и опустила глаза:
— Только музыкальная десятилетка… Пьяно…
— Что ж… — сказал он, — в таком случае это Берлинский филармонический под управлением Караяна. Снять?
— Что вы! — испугалась она. — Просто… Я не могу под Дебюсси тереть морковь…
— Н-да, это дилемма, — усмехнулся Эфраим. — Но это всего десять минут. Сядьте и отдохните.
— Спасибо… — она осторожно вытерла руки бумажным полотенцем и села на край кухонного стула.
Эфраим не знал куда себя деть и сел на диван. Он видел, что она слушает, прикрыв глаза и почти не дыша. И подумал, что, возможно, настоящую музыку она слушает впервые за два с лишним года после нападения России на Украину. Ничего себе домработницу я нашел — пианистку с высшим филологическим образованием. Может, она и языки знает?
Но этого он выяснять не стал. Когда «Послеполуденный отдых…» закончился, он снял пластинку и выключил проигрыватель.
— Спасибо, не буду вам мешать, — коротко бросил он и направился в свой кабинет.
Звук натиравшейся моркови прозвучал за его спиной.
По случаю июльской жары на обед был холодный рассольник и жареный цыпленок с морковными котлетками. Поскольку по его настоянию они обедали за одним столом, сидя друг против друга, молчать было неприлично, он спросил:
— У вас есть любимые композиторы или исполнители?
Она чуть улыбнулась:
— А у вас есть всё? Самое лучшее?
— Думаю, что да.
— И Шнитке?
Он усмехнулся:
— Поставить сейчас или после обеда?
— Лучше после ужина, — сказала она. — Если можно, я бы на балконе, под звездами, послушала его Второй концерт для виолончели с оркестром.
— С Ростроповичем? — уточнил он.
- - —
Так это началось. Правда, не столько под звездами, которых не было видно из-за городских огней, сколько под луной над Средиземным морем. Они слушали Шнитке, и он видел, как она не только дышит в такт музыкальным эскападам этого космического концерта, а вместе с музыкой взлетает в другие миры и проваливается в черные дыры Вселенной…
— Ну, после Шнитке нам не уснуть, — сказал он. — Что вам поставить на закуску?
— Все, что угодно, на ваш вкус.
Он подумал и вдруг спросил ее в упор:
— Вы любили своего мужа?
— Конечно, — спокойно ответила она. — Я, вообще, делаю только то, что люблю.
Он поставил «Болеро» Равеля в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Правда, это «Болеро» было у него и в исполнении симфонического оркестра под управлением Валерия Гергиева, но с той поры, как Гергиев примкнул к лагерю «Z», то есть к путинской СВО, Эфраим перестал его слушать.
Когда последние такты прекрасной музыки утонули в море, плещущемся под их балконом, Эфраим встал:
— Простите, я устал. Если вам понадобится постельное белье, оно в бельевом шкафу. Спокойной ночи… — и ушел в ванную, принял душ и улегся в постель. В квартире было прохладно, ведь он предусмотрел в доме общий кондиционер с возможностью регулировать температуру отдельно в каждой комнате, поэтому в его спальне всегда было +21 С. Он укрылся летним хлопковым одеялом и лежал с закрытыми глазами, но не спал ни единой ресницей, ведь он сказал ей: «
Если
вам понадобится постельное белье», то есть с подтекстом, что оно может и не понадобиться, поскольку он гостеприимно оставил приоткрытой дверь в свою спальню (где и был огромный, во всю стену до потолка шкаф для белья и одежды). И теперь, ясно слыша шум душа из ванной комнаты, он напряженно ждал, что она будет делать после душа — придет в спальню, достанет из шкафа постельное белье, но постелет себе в гостиной на диване или на матрасе в «мамаде»… Или, увидев, что он спит в дальней стороне своей огромной, как стадион, кровати, а на оставшемся месте есть еще одно одеяло и подушка, она тихо ляжет по другую его сторону…
Он проснулся через полтора часа и услышал, что в ванной все еще льется вода из душа. Он встал, натянул шорты, босиком подошел к ванной и прислушался. За дверью был слышен ровный поток воды без единого всплеска, какие бывают, когда человек моется. Все-таки он постучал, но ответа не было. Он осторожно открыл дверь и увидел, что она, одетая, с наполовину распущенной косой, спит, сидя на банкетке и прислонившись плечом и головой к кафельной стене рядом с душевой кабиной. Видимо, включив душ и распуская косу, она устало присела — ведь она встала, наверно, в шесть, а то и еще раньше, добралась до тель-авивской автобусной станции «Тахана мерказит», приехала в Ашдод и весь день, до темноты трудилась, не покладая рук…
Он выключил душ, затем подошел к ней, поднял ее за плечи и сонную, с закрытыми глазами, повел в спальню. По дороге она пыталась что-то сказать, но он, не слушая, уложил ее, одетую, в свою безразмерную кровать, накрыл одеялом и стоял над ней, решая, как ему дальше быть, лечь рядом или…
Тут она шевельнулась, повернулась на бок и, по-детски положив руку под щеку на подушке, поджала, как ребенок, колени.
Эфраим повернулся, достал из шкафа комплект свежего белья, ушел с ним в «мамад» и постелил себе на раскладушке…
Он проснулся в 7.45 утра от шоколадного запаха свежезаваренного кофе. Проходя мимо спальни в ванную, он через открытую дверь увидел, что его кровать застелена так идеально, как застилают в лучших лондонских отелях. В ванной тоже был идеальный порядок — чистота, свежие полотенца, всё — от зубной пасты до фена — на своих местах. То есть, от запаха кофе до идеального порядка в квартире всё говорило о появлении здесь настоящей хозяйки, женщины.
Приняв душ и одевшись, он вышел в гостиную, обрадованно сиявшую чистотой. На плите под кухонными полотенцами томились кастрюлька и сковородка, а Ольга стояла чуть в стороне и неслышно молилась на крохотную иконку Богоматери. Обеденный стол за ее спиной был накрыт белой скатертью (пользоваться которой Эфраим давно забыл), чистыми приборами с белыми салфетками, небольшим графином с апельсиновым соком, молочницей, блюдцами с медом и сливочным маслом.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе утро, — ответила Ольга, повернувшись к нему. — Сегодня на завтрак овсяная каша с изюмом, тосты с маслом и медом и чай или кофе на ваш выбор.