Страница 230 из 269
А самое главное, что бросалось в глаза с первого взгляда, было в ее скулах, фигуре и в глазах что-то убедительно русское, то, что он с детства знал и помнил по русским сказкам «Сестрица Аленушка и братец Иванушка», «Василиса Прекрасная» и т. д.
Тем не менее он холодно, как стандартную мантру, повторил ей свои условия: «Вашей обязанностью будет полная чистота в квартире, покупка качественных продуктов в соседнем супермаркете (на мои, конечно, деньги) и нехитрая кулинария — приготовление завтраков, обедов и ужинов для нас обоих. Подумайте до завтра и, если согласны, приходите в восемь утра, я сразу выдам авансом половину платы». «Хорошо, — спокойно ответила она. — Я подумаю». И ушла, уехала автобусом в дешевый район южного Тель-Авива.
Он плохо спал в ту ночь. Ровно в восемь утра, когда он брился в ванной, снизу, из вестибюля раздался телефонный звонок дежурного портье: «К вам гостья». — «Как зовут?» — спросил он. — «О…Олга…», — с трудом произнес пожилой израильтянин. «Впусти ее! — распорядился Эфраим и добавил для верности: — Шестнадцатый этаж, квартира 57».
Пока она поднималась, он наспех добрился, надел потертые, но без дыр, домашние джинсы от «Леви Штраус» и легкую бежевую рубашку «Поло», предусмотрительно приготовленные с вечера. «Доброе утро», — спокойно сказала она, входя, и от ее сиренево-голубых глаз, почти нетронутых косметикой, у него ознобом прохватило живот. «Вот, держите, — он вручил ей конверт с деньгами. — Пересчитайте, там триста». Она заглянула в конверт и положила его в свою сумочку. Затем спросила: «Что вы едите на завтрак?»
Он неопределенно пожал плечами, а она, не дожидаясь ответа, открыла холодильник, обнаружила, что в нем, кроме одного яйца, бутылки йогурта и трех банок сардин нет ничего, усмехнулась, взяла у него триста шекелей и ушла в магазин. Он мог дать ей и больше, но не хотел перегружать ее покупками, ведь женщинам сколько ни дай денег, они истратит все до шекеля.
Так и оказалось: через час она притащила из супермаркета четыре тяжелых пакета с продуктами и длинную кассовую квитанцию на 298 шекелей. Зато на завтрак был вкуснейший омлет с тертым сыром в поджаренных помидорах, воздушные сырники и такой кофе, какой можно получить только в римском кафе на Виа Венето или в Киеве на Крещатике (но до войны с Россией).
После завтрака она, с его разрешения, приняла душ, переоделась в принесенное ею домашнее платье, фартук и тапочки и занялась уборкой квартиры с помощью его старого пылесоса и купленных ею в супермаркете моющих спреев, бумажных и тряпичных полотенец, пористых кухонных губок и еще бог знает чего. А он закрылся в своем кабинете и стал читать «Тонкости израильской политики» Амита Сегаля, только что изданные по-русски. Конечно, он мог читать на иврите, но быстро уставал от этого чтения и предпочитал книги по-русски. Однако все, что писал этот знаменитый израильский журналист, Эфраим знал и без него или просто не мог вникнуть в глубины авторских намеков и подтекстов, поскольку ушами слушал сначала шум пылесоса в гостиной, а потом ее шаги с тяжелым ведром воды и тряпками по всей квартире.
Когда она закончила уборку и принялась кухарничать за плитой, он вышел из кабинета и направился к своей звуковой установке, чтобы включить что-то из своих любимых музыкальных шедевров. А она спросила:
— Извините, а где у вас мусоропровод?
— О! — сказал он, увидев стоявшие у стенки кухонного острова пять туго набитых мусорных пакетов. — Ничего себе! И это я жил в таком мусоре?
Она промолчала, ожидая ответа насчет мусоропровода и глядя на него своими спокойными сиреневыми глазами из-под потного лба и темной косынки, закрывавшей кольца русой косы на ее голове. Он понял, что прокололся: если бы его «постоянная домработница» действительно уехала «только три дня назад», такого количества пыли, грязи и мусора быть в его квартире, конечно, не могло. Покраснев, он нахмурился:
— В коридоре у лифта вы найдете деревянную дверь, а за ней мусоропровод. Выбросьте все туда, пожалуйста, — и, отвернувшись, стал перебирать свои музыкальные диски и пластинки.
— Еще один вопрос, извините, — услышал он за своей спиной.
— Да? — сказал он вполоборота.
— Поскольку вы работали, я не стала убирать в вашем кабинете. Но вы, наверно, спите после обеда. Если да, то тогда я уберу и там.
— Только ничего не передвигайте, пожалуйста…
— Нет, конечно, — чуть улыбнулась она. — Мой муж был журналистом, я не имела права даже бумажку тронуть на его столе или вытереть экран его компа.
— Если он был журналистом, как же он оказался на фронте в первый день войны?
— Потому что он был военным журналистом, — просто пояснила она.
— И? — потребовал он продолжения.
— Мы жили в Горянке, это под Киевом рядом с Ирпенем и Бучей, — терпеливо сказала она. — Утром 24 февраля, когда русские начали бомбежки, он сел в нашу «Тойоту» и помчался в Борисполь, чтобы снять на видео русский десант. Но успел передать на ТВ только одну минуту эфира, как его накрыло снарядом.
По ее спокойной интонации было понятно, что она рассказывает эту историю в сотый, наверно, раз. Но Эфраим бен Якоб был слишком дотошным, чтобы удовлетвориться этим.
— Примите мое сочувствие, — сказал он. — Я могу еще что-то спросить?
— Конечно…
— Вы русская, ваша фамилия Белошеева. Как с такой фамилией вы попали в Израиль?
Она чуть улыбнулась:
— Я не только русская, я еще православная, — и одним пальцем она чуть сдвинула ворот платья, показав ему свой крохотный, на тонкой цепочке, крестик. — Но по мужу я Фельдман, он был еврей. И с такой фамилией в паспорте я попала с потоком беженок сначала во Львов, а потом в Германию, в Кельн. Там нас поселили в местной синагоге, и всех с еврейскими фамилиями тут же отправили в Израиль. Здесь, в «Бен Гурион», мы четверо суток жили на полу в таможенном зале, а когда дошла моя очередь на получение «таудат оле», я показала свидетельство о рождении и попросила вернуть мою девичью фамилию. Было бы смешно в Израиле называться Фельдман с моей русопятой внешностью, правда?
— Ну-у-у… — протянул он и улыбнулся, — русопятой я бы вас не назвал. Просто у вас ярко выраженная русская красота.
— Спасибо… — ответила она негромко и стала старательно тереть морковь на терке.
Он поставил пластинку с «Послеполуденным отдыхом фавна» в исполнении Берлинского филармонического оркестра под управлением Герберта фон Караяна.
И она тут же отложила терку: