Страница 227 из 269
— Все будет через два дня! — сказал начальник, перевел бен Лазара в просторную камеру на троих на солнечной стороне главного тюремного корпуса, приказал убрать из этой камеры двух арабов и две шконки, а вместо них поставить телевизор, холодильник и кофеварку. Затем оформил бен Лазара младшим библиотекарем (то есть, моим помощником) с правом постоянного пребывания в библиотеке, где для его студии освободил от книжных полок целую комнату с книгами классиков мировой литературы. В нашей тюрьме 1 310 заключенных, но библиотека крошечная — всего пять тысяч томов, то есть меньше пяти книг на одного зека. Однако начальника это не смутило. «Акива, — сказал он мне, — я дам тебе трех зэков, оттащи этих классиков на склад. Все равно никто их не читает, а все читают Стига Ларсона, Ю Несбё и Рама Орена… — И добавил великодушно: — Ну, и тебя».
Хая приходила в студию к Бену Лазару и позировала после того, как приносила мужу обед. Лазар никому свою работу не показывал, больше того: он поставил начальнику условие, что никто не будет заходить в студию во время его работы, что только у него будет ключ от этой студии, и после работы он запирал эту комнату, чтобы никто не увидел недописанный портрет. Работа заняла две недели, но, когда Лазар показал портрет, то начальник тюрьмы, я и сама Хая просто ахнули. Полураздетая Хая была точно такой, какой она есть — телеграфный столб без бедер и прочих женских достоинств, но, написанная в духе Модильяни, она выглядела аристократкой даже большей, чем британская королева и ваша Анна Ахматова вместе взятые. При этом ее лицо — без скул, с острым подбородком и тонкими губами — было озарено каким-то высокодуховным сиянием, а в ее узких и, как мы думали, злобных глазах, был такой спокойный и глубокий свет, что сразу стало ясно, почему начальник женился на ней двадцать лет назад и с тех пор не изменил ей ни разу.
Понятно, что начальник тут же заказал бен Лазару свой собственный портрет и разрешил Хае приносить Хаиму ее обеды.
Еще через две недели был готов портрет начальника. И снова произошло какое-то волшебное превращение. На холсте величиной метр на полтора, на фоне не то тюремной, не то темно-бурой рембрандтовской глубины наш полковник был таким же, как в жизни — грубым 47-летним детиной в потертом мундире. Но мудрым и усталым, как Сократ. Да, да, его лицо, освещенное косым солнечным лучом, бьющим сквозь невидимую решетку тюремного окна, было таким же, как в жизни, каменно-тяжелым, но в этой тяжести было величие атланта, несущего на себе непомерный груз каторжной тюремной службы, а также мудрость всех греческих философов и снисходительная усмешка Эйнштейна.
Увидев этот портрет, любой понимал, что должность начальника тюрьмы хуже каторги и занимать ее может только невероятно гуманный, терпеливый и умный офицер.
Оторопело изучая себя на этом портрете, начальник тут же пригласил бен Лазара на шаббатный ужин. И в первый же йом шиши, пятницу, в три часа дня, он вывел Хаима из тюрьмы, усадил в свой огромный Lаnd Cruiser и повез к себе домой. Хотя дом начальника всего в трех кварталах от тюрьмы, то есть пять минут хода пешком, но где вы видели еврея-начальника тюрьмы, который ходил бы пешком на работу?
Как они зажигали там шаббатные свечи, как молились и чем Хая потчевала мужа и Хаима, я, конечно, не знаю, но с тех пор это стало ритуалом — в каждый йом шиши начальник увозил Хаима, а в восемь вечера уже пешком (в шаббат он машиной, конечно, не пользовался) приводил Хаима обратно и лично сопровождал до камеры.
Понятно, что как только тюремные офицеры увидели написанный Хаимом портрет своего начальника, открывающий его никому не известную духовность и мудрость, они тут же стали в очередь на заказ своих портретов, но я опередил их всех — еще когда я увидел портрет Хаи, я взял с бен Лазара слово, что сразу после портрета начальника он будет писать мою жену.
Тут без ложной скромности я должен сказать, что моя 30-летняя жена Сарра настоящая красавица. Хотите верьте, хотите нет, но пять лет назад я просто снял ее с самолета, то есть увел из «Эль-Аль», где она работала стюардессой. До этого она была израильским лицом и бюстом Fashion Show, модного шоу компании «Victoria’s Secret», которое обанкротилось сразу после того, как Сарра вышла замуж за второго пилота пассажирского «Боинга» и ушла в стюардессы, чтобы летать с ним по всему свету. Они прожили вместе два года и родили дочку, которой было полтора года, когда в пассажирский «Боинг-747» рейса «Хельсинки — Тель-Авив» сел ваш покорный слуга. Через полгода Сарра стала мой женой, а Ева моей дочкой.
Конечно, заходить в тюремную библиотеку на территории тюрьмы, чтобы позировать Хаиму, начальник моей Сарре не разрешил, ведь кто-то из подчиненных, мечтающих о его должности, тут же донес бы об этом в Шерут батей ха-цоар, Управление тюрем. Но мы нашли выход из положения: когда Сарра приходила на свидание со мной (без всякой очереди, но, к сожалению, нечасто, поскольку после моего ареста была вынуждена вернуться в стюардессы, правда не в «Эль-Аль», а во «France Air»), то пока в кабине для свиданий мы с ней говорили по телефону через стеклянное окно, за моей спиной появлялся Хаим и делал наброски карандашом в своем блокноте.
При этом стоимость холста, кистей и красок «Ван Гог» (особенно золотых), которые заказывал Хаим за мой, конечно, счет в самом дорогом магазине «Art Depo» в Тель-Авиве, была совершенно бешеной, но я не мелочился и не оспаривал. В конце концов, пользуясь библиотечным компом, я и без каннабиса каждый день писал, как Джек Лондон, тысячу слов для нового романа из тюремного быта и был уверен, что уж за этот-то роман я получу не меньше, чем получают Рой Чен и Давид Гроссман.
Портрет моей Сарры сейчас перед вами. Золотой, как у Густава Климта, и с загадочной улыбкой на лице, как у «Джоконды» Леонардо да Винчи. Лучшая тель-авивская картинная галерея «Art Up Gallery» тут же предложила мне выставить его у них с гарантией, что «Golden Sarah» будет продана не меньше, чем за двести тысяч шекелей! Но я, конечно, отказался — и ежу ясно, что тот, кто купил бы этот портрет, тут же бы расшибся в доску, чтобы завладеть оригиналом!
Сразу после этого портрета Сарры Хаим стал писать портрет заместителя начальника тюрьмы. Поскольку бен Лазар умел каким-то магическим образом или талантом открывать в каждом человеке его духовное величие, чистоту и особый природный дар, заместитель начальника мечтал увидеть на своем портрете нового Илона Маска или хотя бы Марка Цукерберга.