Страница 226 из 269
Я вынужденно последовал за ним в двухэтажный домишко, стиснутый с двух сторон куда более презентабельными особняками. Дернув у входа цепочку, которая отозвалась изнутри дома почти неслышным колокольчиком, Семен тут же, почти по-хозяйски, открыл дверь, и мы оказались в первой веранде, маленькой, с открытыми окнами, а через пару шагов — во второй, уже чуть побольше — с вытертыми, но чистыми половиками, горшками с геранью и кактусом на табуретке. Только затем пятидесятилетний хозяин дома — высокий, худой и чуть сутулый — вышел навстречу нам, открыв дверь в гостиную, совмещенную с кухней.
Что-то очень знакомое было в ее обстановке: крашеный деревянный пол с неярким старым ковром, деревянная мебель позапрошлого, наверно, века, книжные полки, застекленные так, как был застеклен шкаф-комод моей бакинской бабушки Стерны, продавленный диван, накрытый байковым одеялом. И я тут же вспомнил. Боже мой! Это же как в писательских дачах в Переделкино! Один к одному! Как удивительно одинаково живут писатели в совершенно разных странах!
Но именно эта привычная обстановка как-то сразу расположила меня к хозяину, а принесенный Семеном кофе — хозяина к нам. Впрочем, не буду растягивать вступление, тем паче одну — и очень существенную — деталь я выпустил. А именно: посреди тыльной, без окон, стены гостиной висело нечто, что властно притягивало взгляд с первой минуты нашего появления здесь. Это была картина без рамы, а, точнее, холст размером метр на полтора, а еще точнее, это был золотой, но неимоверной нежности портрет восхитительной красавицы, нимфы, видения или — я не знаю, у меня нет слов! Конечно, все знают портрет «Золотая Адель» Густава Климта, но у Климта она написана разнотонными и увесистыми золотыми пластинками, а тут было совсем другое, тут была невесомая и почти прозрачная золотая вуаль, сквозь которую вы видели почти нагое и тоже золотое тело юной богини, которая, уходя, чуть обернулась к вам своим иконно-обольстительным лицом с чарующе-темными глазами.
После короткого и слегка церемонного представления Акива Каджан усмехнулся, видя, как я непроизвольно сворачиваю голову в сторону этого портрета, а Семен сказал ему что-то на иврите, и тут же повернулся ко мне:
— Извини, я попросил его рассказать тебе его историю…
— Well, — опять улыбнулся Акива, стоя на кухне у плиты и сторожа кофе, закипающий в джезве. — Все началось с того, что начальник Ашдодской тюрьмы назначил Хаима бен Лазара младшим библиотекарем, моим помощником…
Тут он вышел в гостиную, подошел к столу, разлил закипевший кофе по тоненьким фарфоровым чашкам, подождал, когда мы попробуем этот прекрасный ароматно-бархатисто-горький напиток, и только затем продолжил:
— Хаим попал к нам за уклонение от уплаты налогов в крупных размерах. Это был маленький, можно даже сказать плюгавый еврей пятидесяти лет, с плешивой головой в обруче бесцветных волос, которые торчали на его голове во все стороны, как от корня сельдерея. Только две особенности отличали его от обычных заключенных — какие-то, я бы сказал, зоркие темные глаза и неукоснительная вежливость, то есть полное отсутствие ругательств и грубых выражений, а сплошные «бакаша», «тода раба» и прочие «спасибо» и «пожалуйста» даже тогда, когда охранник якобы случайно толкал его плечом так, что он падал на бетонный тюремный пол.
Впрочем, эти пинки и грубое обращение прекратились сразу после того, как этот Хаим написал портрет Хаи, любимой жены начальника тюрьмы. Хая была у нас еще та мегера, настоящее исчадие ада — высокая, как метла, баба Яга с узкими злобными глазами, без бедер, талии, груди и прочих женских достоинств. Нисколько не религиозная, но в парике, как у хасидских женщин. Должен сказать, что, хотя арабы являются наиболее криминализированной частью Израиля, евреев в наших тюрьмах ничуть не меньше, чем арабов. То есть и до Хаима к нам поступали всякие израильские деятели искусств — за наркотики, скандалы в общественных местах и совращения малолетних. Я, например, сел за каннабис, без которого не смог бы написать ни одной из своих одиннадцати книг. Вообще-то, за курение каннабиса в Израиле не сажают, но в Тель-Авивском колледже искусств я вел творческую мастерскую, учил юные дарования литературному мастерству, а какое может быть мастерство без вдохновения и допинга? За распространение каннабиса, то есть практически за творческое вдохновение студентов мне дали четыре года и три месяца, а начальник тюрьмы, который оказался моим читателем, назначил меня заведовать тюремной библиотекой.
Так в нашей тюрьме я стал одним из восьми «зеков от искусства». Четверо из них были художниками, и каждый, попав за решетку, первым делом рисовал портрет Хаи, чтобы получить у начальника льготные условия — летом прохладную, а зимой теплую и малонаселенную камеру с более-менее спокойными соседями, а то и вообще без них.
Но на всех их портретах жена начальника тюрьмы становилась такой красоткой, что узнать ее было совершенно невозможно. Это был чистый подхалимаж, начальник смеялся, отправлял портрет в помойку, а художника в обычную камеру с соседями арабами и марокканцами.
Поэтому Хаиму бен Лазару писать портрет Хаи начальник не заказывал, и, вообще, то, что этот Хаим знаменитый художник, никто у нас поначалу не знал. Ну, поступил на восемь лет очередной хмырь, обувший страну на миллион шекелей незаплаченных налогов — сколько у нас таких!
Но Хая имела привычку каждый полдень проходить через проходную и тюремный двор в кабинет начальника и приносить ему обед в плетеной корзинке — какие-то вкусности, завернутые в махровое полотенце. Как известно, путь к сердцу любого мужчины, тем паче начальника тюрьмы, лежит через желудок, и своими цимес, самсой из баранины, пельменями креплах, гефилте фиш и прочими козырными блюдами еврейской кухни Хая устелила этот путь так, как красной дорожкой на Каннском фестивале устилают путь кинозвездам.
Каким-то огрызком карандаша Хаим бен Лазар всего несколькими штрихами на куске картона нарисовал нашу стервозную Хаю с плетенной корзинкой на левом локте так, словно это британская аристократка идет на свидание с каторжником в Северной Гвинее! А кто-то из охранников обнаружил этот набросок в камере Хаима и принес начальнику. Тот вызвал бен Лазара и так выяснилось, что он автор портрета Бен Гуриона, первого премьер-министра Израиля, который висит в Кнессете! «Что вам нужно, чтобы написать портрет моей жены?» — спросил его начальник. Хаим пожал плечами:
— Краски, студия, холст.