Страница 224 из 269
Наверно, в знак благодарности кошке за то, что мы нужны хотя бы ей, я написал большой детский остросюжетный роман о приключениях нашей Буси, израильского уличного кота Федора и соседского шпица Цап Цапа, теперь этот роман лежит в моем компьютере и ждет издателя. Я спокоен за его судьбу: если рассказы о моих первых американских друзьях — таракане Шурупике, мышке Сусанне, ослике Йо-Йо и других, впервые опубликованные сорок лет назад в нью-йоркской газете «Новое русское слово», — если эти рассказы пережили СССР, а потом и демократию в России, то, я думаю, мой детский детектив переживет путинский режим и дождется издателя, ведь дети при любых режимах лучшие читатели.
Но я отвлекся. Надо бы все же спуститься к морю, подумал я, сидя на скамье променада. Там на пляже уже наверняка появился дочерна загорелый Дани со своим огромным и абсолютно белым, с голубыми глазами, хаски Бадом, который никакой не пес, а британский лорд — с таким высокомерием он смотрит не только на проходящих мимо и тявкающих на него собачонок, а даже на людей. Про Бада я тоже написал в детском романе, а про Дани скажу пару слов. Видя, как мы с женой восхищаемся его царственным псом, Дани постоянно здоровается с нами, а неделю назад зазвал меня в прибрежное кафе на чашку кофе и исповедался: ему 61 год, он в разводе, взрослые дети где-то далеко, в Беэр-Шеве, работу таксистом он потерял, поскольку из-за войны его таксопарк закрылся, и всё, ради чего он теперь живет, это его Бад.
Наверно Дани ждал от меня сочувствия, но я сказал:
— Послушай, от Нетании до Беэр-Шевы 140 км, по американским меркам это рядом. И твои шестьдесят — это не старость. Мне было 62, а моей красавице-жене 28, когда мы встретились. Ее 30-летний муж был миллионером-банкиром, поэтому у нее был «Мерседес» с шофером, телохранитель и прочие блага, но она все бросила и ушла ко мне, 62-летнему. А ты даже младше меня тогдашнего! Говоря словами двух классиков, ты еще можешь провести ночь «с еврейкой бешеной, простертой на постели», и даже еврейская «женщина останется тобой довольна». Вернись за баранку такси, и ты непременно встретишь ее, свою новую жизнь. Только поторопись — пока война, женщины ищут защиту от одиночества. Особенно, красивые…
Теперь, сидя на скамье над морем, я подумал, что надо бы все-таки спуститься к пляжу и узнать, внял ли Дани моему совету. Но я уже так расслабился под теплым солнцем, что вместо того, чтобы встать со скамьи, решил лечь на нее. И действительно лег, подложив Мураками под голову. Знал бы мой коллега, как я обращаюсь с его книгами! Впрочем, я не знаю, как мои читатели обращаются с моими книгами.
Зато теперь моя спина отдыхала, а глаза видели только небо и шапку пальмы, взъерошенную как при звуках сирены взъерошивается прическа моей жены, когда она хватает кошку и приказывает мне идти с ними на лестничную площадку. Там, ниже этажом, пережидая очередной ракетный обстрел, уже сидят на ступеньках наши соседи. Когда-нибудь я напишу пьесу о том, как во время таких обстрелов люди, которые раньше при встречах в лифте говорили друг другу только «Шолом!» и «Бокер тов!», теперь под вой сирены угощают друг друга кофе из термоса, обсуждают войну и подорожание продуктов, очередной скандал в нашем правительстве и президентские выборы в США. А затем расходятся, чтобы через час или два встретиться тут при новом ракетном обстреле.
Лежа на скамье и прикидывая сюжет пьесы — ведь здесь классическое для пьесы единство времени, места и действия — я уже не укорял себя за то, что не спустился к морю. Хотя там, на пляже, у меня бывают и неожиданные встречи. Как-то, когда у кромки воды я делал дыхательную гимнастику, чтобы насытить свои легкие озоном на целый рабочий день, ко мне подошел высокий, спортивного сложения, незнакомец и сказал:
— Здравствуйте. Я ваш должник.
Я видел его впервые в жизни и удивился:
— В каком смысле?
— В прямом, — сказал он. — Я из Хабаровска. Тридцать лет назад, в Хабаровске, когда я стоял у полки с вашими книгами в книжном магазине на улице Карла Маркса, ко мне подошла очень красивая русская девушка. Она взяла с полки ваш роман «Любожид» и вдруг повернулась ко мне: «Вы еврей?» «Да», — ответил я. «А вы читали ''Россия в постели'' этого автора?» — «Читал» — «Н-да… — сказала она. — С ним я бы хотела провести ночь. Но он никогда в Хабаровск не прилетит. А поскольку вы тоже еврей, я могу провести ночь с вами».
И это, сказал мне хабаровский незнакомец, была такая ночь, что я ваш должник, скажите, что я могу для вас сделать?
Я усмехнулся:
— Вы готовы сделать все, что я скажу?
— В меру своих сил, да.
— А в каком году это было?
— В девяносто первом.
— Что ж, — сказал я, — купите мне авиабилет в девяносто первый год.
Незнакомец горестно вздохнул:
— Н-да… Если бы я мог, я бы сам туда полетел. Но теперь там нет улицы Маркса…
Он повернулся и ушел по пляжу. А я стоял и думал, по ком он ностальгирует — по улице Маркса или по той девушке?
Тут мимо моей скамьи на бешеной скорости промчался осатанелый пятидесятилетний велосипедист, который ежедневно ровно в 7:30 утра что есть сил давит на педали и, низко пригнувшись к рулю, со скоростью торпеды носится по променаду из конца в конец и обратно. Все семь лет, что я живу в Нетании, и в летнюю жару, и в зимние дожди, я вижу его каждый раз, когда иду на утреннюю прогулку. Примерно в 8:30 он останавливается в ротонде, делает сотню приседаний и отжиманий, потом вскакивает на свой велик и вновь с дикой силой жмет на педали.
Теперь, лежа на скамье, я понял, кто он такой — тот самый room-maid, сосед Мураками из студенческой общаги в Токийском университете, который в 1958 году ежедневно будил Харуки своими утренними упражнениями. Видимо, после окончания университета он пересел на велосипед и для укрепления здоровья каждое утро гоняет теперь на нем из Токио в Израиль и обратно.
Я уже собирался встать, но в этот момент явилась жгучая брюнетка Галя и громким «Мяу! Мяу!» потребовала утреннее угощение. Лежа на скамье, я достал из кармана коробочку с «Натурелью» и высыпал ее на асфальт рядом с собой. Галя жадно съела все до крошки, стала крутиться вокруг ножки скамьи и заглядывать мне в глаза, а затем запрыгнула мне на живот и улеглась на груди, тихонько урча и рассказывая о своей нелегкой кошачьей жизни.