Страница 219 из 269
ОДНАЖДЫ В ИЗРАИЛЕ
ВЫМЫСЕЛ, или ЕЩЕ ОДНО ПРЕДИСЛОВИЕ
Вымысел — что это такое? Вранье? Мистификация? Придумка? Сочинение? Но есть же гениальные выдумки — рассказ О’Генри «Последний лист». А есть изящные сочинения, как рассказ Ремарка «Золотые глаза».
В русском языке слово «вымысел» почти совпадает со словом «вымыл». То есть, автор, аки золотоискатель, вымывает из своих мыслей чистый кусок золота. Как у того же О’Генри рассказ «Дары волхвов». Или, когда Достоевский, захлебываясь от страстей и слов, так глубоко ныряет в их бешеный водоворот, что из самой глубины своих чувств и мыслей вдруг достает бесценную жемчужину — главу о «Великом инквизиторе» в «Братьях Карамазовых».
Размышляя, что бы мне вымыслить если не гениального, то хотя бы занятного, я брел ранним утром по осеннему средиземноморскому пляжу. Стоял израильский ноябрь, самая его середина, и было еще тепло, хотя не по-летнему, а с ознобом остывающего моря и с подогретым на утреннем солнце верхним слоем пляжного сливочно-золотистого песка. В это время у нас уже нет приезжих курортников, а местные ходят на море только в шаббат, да и то немногие — атеисты. Короче говоря, пляж от Нетании и до Хадеры был абсолютно пуст, лишь зеленые, с белыми прядками волны лениво ластились к теплому берегу. Растекающийся желток утреннего солнца мягкими бликами качался в бескрайней морской зыби, и только в небе, на его самой северной окраине, может быть, над Турцией, копились по-зимнему темные облака.
Да, зима была неотвратима.
От одной этой мысли мое настроение испортилось, я подумал: а зачем? Зачем нам столько вымыслов, зачем мы с раннего детства живем в мире выдумок всех этих братьев Гримм, Андерсенов и Фениморов Куперов? Со времен Гомера до Шекспира, Льва Толстого и Айзека Азимова человечество прячется от реальной жизни в мир их вымыслов, пусть даже великих, а ведь есть еще сотни, если не тысячи, мелких сочинителей, которые каждый день придумывают рассказы для женских и мужских журналов, словно вяжут их вязальным крючком. И, наконец, есть такие писаки, как я, которые вообще ничего выдумать не в состоянии…
Так уничижительно думал я о себе, горестно ступая босыми ногами по песку вдоль кромки неспешного прибоя. Горестно от неотвратимости близкой, как турецкие облака, израильской зимы, когда в неотапливаемых домах, даже сидя у масляного обогревателя, невозможно укрыться от холода бетонных стен и пола. Зимой продрогшие за ночь стены не успевают отогреться на дневном холодном солнце, а летом не успевают за ночь остыть от его дневного, как в мартеновских печах, жара…
Отогнав эти невеселые мысли, я стал внушать себе чувство благодарности Всевышнему. Ведь я-таки дожил до этого дня, когда, несмотря на свои N…десят с гаком, могу дышать морским озоном, подставлять солнцу плечи и даже нырнуть в озноб осеннего моря, чтобы, выскочив из него, пробежать, как в юности, метров сто для согрева.
В этой мизантропной рассеянности, ленивом осеннем тепле, мыслях о вечности нашего мира, который был до меня и останется после меня равнодушным к моим попыткам утренней зарядкой продлить мою случайную жизнь, я дошел до конца своего утреннего маршрута — до трех валунов, по пояс стоявших в море совсем рядом с берегом.
На одном из этих мокрых валунов, на его коротком каменном выступе над водой, стояла белая цапелька. Даже мысленно я не мог назвать ее «цапля», потому что она была трогательно юной, тоненькой, на тонких ножках, с белоснежными перышками своего узкого тельца, с недлинным, но острым клювиком и черными глазками, смотрящими в зеленую воду, подкатывающую к ее лапкам. Так, не шевелясь, она ждала, когда подплывет к ней какая-нибудь мелкая рыбешка…
Я замер. Как и откуда в середине ноября, когда все птицы — цапли, журавли, утки, аисты, пеликаны, фламинго и даже израильские крикливо-воинственные скворцы — все давно улетели в Африку, как она оказалась здесь? Отбилась от стаи, брошена родителями? Как переживет она нашу короткую, но пронзительно штормовую зиму?
Я стоял, не шевелясь, боясь спугнуть ее даже одним шагом и в надежде увидеть, как улыбнется ей удача, как клюнет она своим клювиком хотя бы крохотную рыбку в зелено-пенной воде. О, как я желал ей радостного улова!
Тихий, почти неслышный щелчок раздался рядом со мной. Я повернул голову. Неизвестно откуда и какой неслышной поступью оказалась рядом с мной стройная девушка с айфоном в руках. Еще один почти неслышный щелчок, и еще — она снимала мою цапельку.
А я смотрел на эту девушку — на ее шоколадные волосы, стянутые на затылке резинкой, на загорелую шею и плечи с тонкими ключицами, на серо-синюю повязку, стягивающую ее уже зрелую грудь, и на узенькие, с модной бахромой, джинсовые шортики на ее округлой попке. Ей вряд ли было восемнадцать, но что-то в ее фигуре, высоких ногах, чувственных губах и маленьком подбородке было уже взрослое, налитое и женское.
Впрочем, я не осматривал ее постепенно, с головы до ног, потому что своим взрослым взглядом я увидел ее разом и всю — это был дивный цветок, а, точнее, уже созревший бутон, готовый вот-вот лопнуть чувственностью и жаждой встречной страсти. Я подумал, что только в раннем украинском детстве, в полтавских садах, я видел такие дивные яблоки «белый налив». Они были молочно-белые и величиной не больше моего детского кулака, но стоило их надкусить, как вкусный яблочный сок мощно брызгал в нёбо, заполнял рот и горло.
Чуть повернув голову, девушка посмотрела мне прямо в глаза. И от этого взгляда, глубинного, вопросительного и чувственно-женского, у меня остановилось дыхание. Точно такой испытующий взгляд был у оленьей важенки, с которой лет сорок назад я почти столкнулся на лесной тропе в Лонг-Айленде под Нью-Йорком, когда по утрам бегал там на зарядку. Тогда взглядом своих темно-сливовых глаз та важенка словно измерила мою мужскую силу, и, оценив нашу природную несовместимость, пренебрежительно умчалась в лесную глушь, задрав короткий хвостик. И почти такой же — глубинно-затягивающий взгляд — был, я помню, у Ирины Печерниковой в 1972-м году, когда на съемках любовной сцены в моем фильме «Открытие» мне пришлось стать перед ней вместо актера, игравшего ее любовника…
О, конечно, теперь, на пустом пляже наш с этой девушкой обмен взглядами длился меньше секунды, но именно в этот миг я мог — или думал, что мог — протянуть руку, обнять ее и прижать к себе все ее тело, налитое соками горячей женственности.
И мне показалось, она тоже подумала об этом, ведь мы были одни на огромном пляже, пустом от Нетании до Хадеры, мы были одни, как Адам и Ева, в этом огромном осеннем раю.