Страница 206 из 269
Действительно, за четыре года нью-йоркской нищеты мы ни разу не вспомнили об этом атрибуте московского бомонда — фирменной закуске в ресторане Дома кино!
Недолго думая, я схватил толстенный Yellow Pages, телефонный справочник, нашел в нем полный список французских ресторанов в Манхэттене и снял телефонную трубку. Конечно, я начал с самого дорогого ресторана, помеченного пятью звездочками.
— Hello! Is it a French restaurant? Do you have zhulien?
— No, he is not working here, — ответили мне и дали отбой.
Я опешил: как может жульен не работать? Конечно, всему виной мой английский, решил я, и набрал номер следующего ресторана.
— Hello! This — is — a French — restaurant — right? — произнес я, старательно выговаривая каждое слово.
— Yes, — ответил мужской голос. — What can we do for you?
— Do you have zhulien?
— Yes, we do. But he just left
[5]
[Да, есть. Но он только что ушел.]
.
— What? — вскричал я в ужасе.
Гудки отбоя были мне ответом.
Но я не сдался, а стал накручивать на телефонном диске номер следующего ресторана.
— Hello! Is it a restaurant?
— Yes, it is.
— Excuse me, may I ask you a question?
— Yes, go ahead.
— DO — YOU — HAVE — ZHULIEN? — произнес я почти по слогам.
— Julien? Just a second, — ответил мужской голос и закричал куда-то в сторону: — Julien! Julien! — И после паузы, мне: — Sorry, sir. He went outside. Call him latter, please.
— Ну, хватит, — сказала метранпаж с фигурой Клаудии Кардинале. — Обойдемся без жульена.
— Ни фига! — уперся я. — Я автор мирового бестселлера и хочу угостить тебя жульеном!
Красный от бешенства, я набрал номер следующего французского ресторана.
— Hello! Good afternoon. This — is French — restaurant, yes or not?
Короче, это повторилось еще раз пять. Гребаный Жюльен то уволился, то заболел, то ушел, то только что вышел покурить.
Презрительно глядя на меня своими глазами гаубичного калибра, метранпаж с фигурой Клаудии Кардинале сказала, что уже не хочет никакого жульена.
Но, как вы знаете, мужик что бык: втемяшится ему какая блажь…
На восьмой или девятой попытке я вдруг услышал:
— Yes, sir. We have julie
Но теперь я не поверил, я сказал:
— Sorry, Mister. I’m not asking about the person with name Julien. I’m asking about the dish «zulien». Do you have it in your menu?
— Yes, sir. We have julie
Я положил трубку и повернулся к подруге:
— Одевайся! Это французский ресторан «четыре звезды» на Сорок шестой улице.
— Но туда час добираться на сабвее, — возразила она.
Я возмутился:
— Что?! Я автор мирового бестселлера! Я возьму такси!
Помню, когда мы вышли на улицу, было два часа дня. Даже в апреле это самое пекло. Через десять минут мы поймали такси, через полчаса были на Сорок шестой улице, в центре театрального Манхэттена. Подойдя к ресторану, я на всякий случай тормознул у меню, вывешенного рядом с входной дверью. Жульен я нашел, хотя почему-то он был указан в основных блюдах и стоил аж сорок девять долларов! Но я не дрогнул — я же был автором мирового бестселлера.
Мы вошли в ресторан. Он был роскошен: швейцар в ливрее, метрдотель и все официанты во фраках и бабочках, столики покрыты белоснежными скатертями с крахмальными конусами салфеток и серебряными приборами. Но — он был абсолютно пуст!
— Are you open? — спросил я усатого метрдотеля, громадного, как Довлатов.
— Sure. Follow me, please, — и он повел нас к одному из столиков в глубине зала.
— Just a sec, sir, — сказал я прежде, чем сесть. — We want zhulien. Do you have it?
— Of course, sir.
— But you know what I mean? It’s a dish made with mushrooms, meat and sour-cream. Right?
— Exactly, sir. Take a seat, please.
Мы сели. Мэтр ушел, прислал официанта. Под убийственным взглядом метранпажа с фигурой Клаудии Кардинале я заказал два жульена. Официант записал, поставил на стол графин с ледяной водой и исчез. Сорок минут мы в полном одиночестве молча пили эту гребаную воду. Было три часа дня — мертвое время для театральных ресторанов, куда нормальные люди приходят либо за пару часов до спектакля, либо после. Через сорок минут, когда я уже был готов повеситься или раскурочить тут все вокруг, распахнулись створки двери на кухню и оттуда вышел метрдотель, вальяжный, как цирковой церемониймейстер. За ним два официанта во фраках, белоснежных рубашках и бабочках катили высокую, как карета, тележку, инкрустированную серебряными вензелями и французскими гербами. На тележке лежали две огромные тарелки, накрытые высокими серебряными колпаками, круглыми, как каска Бисмарка. Вся эта процессия церемонно подкатила к нашему столику, остановилась, и метрдотель с возгласом «Вуаля!» поднял крышки над тарелками, а официанты синхронно переставили эти тарелки на наш стол.
Мы в изумлении уставились на них.
На огромных — величиной с блюдо — тарелках был тоненький слой какого-то белого желе.
— Are you sure it’s zhulien? — спросил я у мэтра.
— Absolutely, sir! — воскликнул он. — Good appetite!
Серебряной вилкой я ковырнул эту пленку на тарелке. Метранпаж с фигурой Клаудии Кардинале сделала то же самое. Под пленкой оказались какие-то тонкие ниточки. Мы подцепили их вилкой и осторожно попробовали.
— Похоже, грибы. Но безвкусные, — сказала метранпаж и положила вилку.
— Н-да… Настоящий жульен — это русский жульен, — сказал я глубокомысленно, достал стодолларовую купюру и, оставив ее на столе, мы покинули ресторан.
Назавтра в аэропорту Ла-Гуардиа я получил билет «Нью-Йорк — Лос-Анджелес», оплаченный киностудией «Юниверсал». Это был воистину голливудский билет — он стоил тысячу двести долларов! Впервые в жизни я летел первым классом, в кожаном кресле, просторном, как у зубного врача, и впервые в жизни за моим плечом практически неотлучно стояла роскошная стюардесса, единственной работой которой было не допускать, чтобы мой бокал опустел.
— Еще коньяк, сэр? Еще шампанское? Еще джин с тоником? Еще ростбиф? Еще мороженое?
Через два часа она добилась своего — я уснул, а она отправилась отдыхать. Я проснулся при посадке в Лос-Анджелесе и почувствовал себя свежим, бодрым и готовым немедленно завоевать Голливуд и всех голливудских звезд от Мадонны до Джессики Ланж. Не зря же я отложил встречу с Геллером на две недели. Я провел их в «Берлиц-скул», лучшей, как сказано в их рекламе, школе иностранных языков, где каждый день я занимался английским с индивидуальным учителем, готовившим меня к общению с интеллектуальными сливками Голливуда — продюсерами, режиссерами, актерами. Каждый урок стоил мне пятьдесят долларов. Даже теперь это деньги, а тогда это были очень большие деньги!