Страница 185 из 269
Помню, когда мы вышли на улицу, было два часа дня. Даже в апреле это самое пекло. Через десять минут мы поймали такси, через полчаса были на Сорок шестой улице, в центре театрального Манхэттена. Подойдя к ресторану, я на всякий случай тормознул у меню, вывешенного рядом с входной дверью. Жульен я нашел, хотя почему-то он был указан в основных блюдах и стоил аж сорок девять долларов! Но я не дрогнул — я же был автором мирового бестселлера.
Мы вошли в ресторан. Он был роскошен: швейцар в ливрее, метрдотель и все официанты во фраках и бабочках, столики покрыты белоснежными скатертями с крахмальными конусами салфеток и серебряными приборами. Но — он был абсолютно пуст!
— Are you open? — спросил я усатого метрдотеля, громадного, как Довлатов.
— Sure. Follow me, please, — и он повел нас к одному из столиков в глубине зала.
— Just a sec, sir, — сказал я прежде, чем сесть. — We want zhulien. Do you have it?
— Of course, sir.
— But you know what I mean? It’s a dish made with mushrooms, meat and sour-cream. Right?
— Exactly, sir. Take a seat, please.
Мы сели. Мэтр ушел, прислал официанта. Под убийственным взглядом метранпажа с фигурой Клаудии Кардинале я заказал два жульена. Официант записал, поставил на стол графин с ледяной водой и исчез. Сорок минут мы в полном одиночестве молча пили эту гребаную воду. Было три часа дня — мертвое время для театральных ресторанов, куда нормальные люди приходят либо за пару часов до спектакля, либо после. Через сорок минут, когда я уже был готов повеситься или раскурочить тут все вокруг, распахнулись створки двери на кухню и оттуда вышел метрдотель, вальяжный, как цирковой церемониймейстер. За ним два официанта во фраках, белоснежных рубашках и бабочках катили высокую, как карета, тележку, инкрустированную серебряными вензелями и французскими гербами. На тележке лежали две огромные тарелки, накрытые высокими серебряными колпаками, круглыми, как каска Бисмарка. Вся эта процессия церемонно подкатила к нашему столику, остановилась, и метрдотель с возгласом «Вуаля!» поднял крышки над тарелками, а официанты синхронно переставили эти тарелки на наш стол.
Мы в изумлении уставились на них.
На огромных — величиной с блюдо — тарелках был тоненький слой какого-то белого желе.
— Are you sure it’s zhulien? — спросил я у мэтра.
— Absolutely, sir! — воскликнул он. — Good appetite!
Серебряной вилкой я ковырнул эту пленку на тарелке. Метранпаж с фигурой Клаудии Кардинале сделала то же самое. Под пленкой оказались какие-то тонкие ниточки. Мы подцепили их вилкой и осторожно попробовали.
— Похоже, грибы. Но безвкусные, — сказала метранпаж и положила вилку.
— Н-да… Настоящий жульен — это русский жульен, — сказал я глубокомысленно, достал стодолларовую купюру и, оставив ее на столе, мы покинули ресторан.
Назавтра в аэропорту Ла-Гуардиа я получил билет «Нью-Йорк — Лос-Анджелес», оплаченный киностудией «Юниверсал». Это был воистину голливудский билет — он стоил тысячу двести долларов! Впервые в жизни я летел первым классом, в кожаном кресле, просторном, как у зубного врача, и впервые в жизни за моим плечом практически неотлучно стояла роскошная стюардесса, единственной работой которой было не допускать, чтобы мой бокал опустел.
— Еще коньяк, сэр? Еще шампанское? Еще джин с тоником? Еще ростбиф? Еще мороженое?
Через два часа она добилась своего — я уснул, а она отправилась отдыхать. Я проснулся при посадке в Лос-Анджелесе и почувствовал себя свежим, бодрым и готовым немедленно завоевать Голливуд и всех голливудских звезд от Мадонны до Джессики Ланж. Не зря же я отложил встречу с Геллером на две недели. Я провел их в «Берлиц-скул», лучшей, как сказано в их рекламе, школе иностранных языков, где каждый день я занимался английским с индивидуальным учителем, готовившим меня к общению с интеллектуальными сливками Голливуда — продюсерами, режиссерами, актерами. Каждый урок стоил мне пятьдесят долларов. Даже теперь это деньги, а тогда это были очень большие деньги!
И вот после двухнедельного курса я прилетел в L.A. В аэропорту меня встретил пожилой джентльмен в прекрасном черном костюме и с табличкой «Mr. Topol» в руках. Я решил, что и есть Барри Геллер, пожал ему руку и душевно, по-русски обнял, как Брежнев Картера. Он хотел взять у меня чемодан, но я не отдал, а понес его сам. Он подвел меня к черному лимузину двадцатиметровой длины и открыл заднюю дверцу. Но в Советском Союзе, где нет эксплуатации человека человеком и все люди братья, я не привык садиться на заднее сиденье даже в такси. Поэтому я сказал на своем «высоком» английском:
— Forget it! Я поеду рядом с тобой, нам есть о чем поговорить, не так ли?
Я сел на переднее сиденье, мы покатили в Голливуд, и по дороге я продолжил:
— О'кей, у тебя есть какие-нибудь идеи насчет режиссера-постановщика? А главные роли? Я бы хотел, чтобы главную роль играл Джек Николсон…
— Сэр, — сказал он, — я не продюсер, я шофер «лимузин-сервиса».
Я заткнулся. Оказывается, за пятьсот долларов в «Берлиц-скул» не купишь знание американской жизни и даже за сто долларов не получишь тут настоящий жульен.
Но это не охладило моего пыла завоевать Голливуд. Лимузин привез меня в пятизвездочный «Шератон», через полчаса за мной примчалась роскошная секретарша продюсера Геллера и в открытой машине укатила меня на студию «Юниверсал». Проезжая ворота студии, знаменитые по голливудским фильмам, я сказал себе: «Ага! Сбылась мечта идиота!» Потом хипповый, в джинсовом костюме Барри Геллер пересадил меня в свой спортивный «Мерседес» и повез в голливудский ресторан кинозвезд. Короче, жизнь закрутилась, как в роскошных голливудских фильмах.
В короткой паузе я позвонил своему давнему московскому другу Яше Бронштейну, который одновременно со мной жил в Москве без прописки и даже фиктивно женился ради нее, а потом уехал из СССР. Живя в США, он присылал мне редкие в СССР альбомы Дали, Шагала и прочих западных художников, чтобы я сдавал их в букинистические магазины, а вырученные деньги отвозил его старенькой маме на Большую Грузинскую улицу. И вот, наконец, после шести лет разлуки мы встретились!